Я сажусь на заднее сиденье. Танька мгновенно вцепляется в мою руку. Её пальцы ледяные.
— Поживее дверь закрывай, — бросает он через плечо, не оборачиваясь. — И так из-за тебя опаздываем, еще без нас начнут.
Мать смеётся. Коротко, искусственно.
Я молчу. Смотрю в его затылок и чувствую, как внутри медленно, грузно поворачивается что-то чёрное, слепое и бесконечно тяжёлое. Это не злость, та давно перегорела, а это грязная, тяжелая ненависть, у которой нет срока годности. Она лежит в моём животе, как камень, и я ношу её с тринадцати лет, и от неё мне тяжело ходить, тяжело дышать, тяжело жить, но без неё я бы уже давно перестала.
Машина трогается. Танька прижимается ко мне, и я обнимаю её одной рукой, и чувствую, как бьётся её сердце.
На выезде с парковки я поднимаю глаза и вижу Марата.
Он стоит у входа в спорткомплекс. Вышел. Стоит и смотрит, как наша машина выруливает на дорогу. Футболка, спортивки, белые волосы, очки на переносице. Руки опущены вдоль тела. Он стоит неподвижно.
и когда мы проезжаем мимо, я вижу его глаза. Я вижу то, что в них.
Ярость.
Ту, которую я видела на ринге с Витей, только в сто раз гуще. Его лицо застыло — мягкие черты стянулись, обострились, скулы побелели, и в этом лице нет ничего от моего тренера. Он сверлит взглядом место водителя.
Кулаки, стиснуты так, что костяшки побелели, и мелкая, едва заметная дрожь ходит по предплечьям.
Машина ускоряется. Его фигура уменьшается в заднем стекле. Но взгляд я чувствую кожей ещё долго, километр, два, три, — он жжёт мне затылок сквозь стекло.
Он что-то знает.
Не подробности. Но что-то. Что-то увидел, что-то сложил, что-то понял тем своим нечеловеческим мозгом, который разбирает людей на детали.
Я стискиваю Танькину ладонь и смотрю вперёд, на дорогу, на его затылок, на сальные волосы, и ненавижу, и терплю, и считаю километры до дачи.
Трасса забита. Плотный, вязкий поток. В машине душно, кондиционер не работает, и из приоткрытых окон тянет выхлопными газами и раскалённым асфальтом. Он курит прямо в салон, стряхивая пепел в щель окна. Мы тащимся со скоростью пешехода, потом резко разгоняемся, чтобы через двести метров снова уткнуться в красные стоп-сигналы. Я смотрю в боковое стекло, на смазанные деревья, на обочины, заставленные пыльными машинами. Танька дремлет, привалившись к моему плечу.
Мы встаем на долгом светофоре перед железнодорожным переездом. Справа, между нашей машиной и обочиной, протискивается мотоциклист. Равняется с моим окном и замирает, опустив ногу на асфальт.
Белый спортивный мотоцикл. Наездник в глухом чёрном экипе. Ни лица, ни глаз за тёмным визором.