Он не стал бы. Я знаю с той ночи на даче, когда он сидел под соснами один и сторожил чужой дом. Знаю по его контейнерам без укропа. По тому, как он разматывал мои бинты, не касаясь красных рубцов, так аккуратно, будто снимал повязку с ожога. По тому, как убрал руку, когда меня перемкнуло, и стоял в двух метрах с белым лицом и не шевелился, не дышал почти, и ждал, пока я вернусь из той тьмы, которая ворвалась в тренерскую без приглашения. Он не из тех, кто флиртует с девушкой в клубе, пока разговаривает по телефону с другой. Это не его код. Это не совместимо ни с одной строчкой его блокнота, ни с одним элементом его системы, ни с человеком, который выстраивает расписание по минутам и у которого дрожит голос от слова «пожалуйста».
Но я всё равно ударила. Потому что рефлексы быстрее знания. Потому что жизнь в этой квартире приучили меня к тому, что мужчины врут, и если тебе кажется, что этот другой, значит, ты просто ещё не увидела, в чём подвох.
Он не такой.
Злость на себя густая и тяжёлая, с тёмным привкусом стыда, от которого хочется вывернуться наизнанку и начать сначала.
Надо извиниться.
Слово «извини» в моём словаре занимает место где-то между «помоги» и «я не справляюсь», на полке, куда я не лезу. Не потому что гордая. Не потому что упрямая, хотя и это тоже. Потому что извинение требует трёх вещей: признать, что я была неправа, признать, что причинила боль, и сказать «мне жаль». Каждый элемент означает уязвимость. А уязвимость в моей системе координат — это открытая дверь, через которую заходят без стука. Я научилась запирать двери так плотно, что иногда сама не могу открыть.
Но он стучит. Всегда стучит. Даже когда может войти, даже когда дверь не заперта, даже когда я сама её приоткрыла. Стучит, и ждёт, и отступает, если я не открываю. И от этого его стука мне больнее, чем от чего бы то ни было, потому что я привыкла к людям, которые вышибают двери, а не к тем, которые стоят за ними и ждут разрешения.
Танька ворочается, утыкается носом мне в плечо, бормочет что-то длинное и невнятное с интонацией возмущения. Во сне она разговаривает чаще, чем наяву, и всегда сердито, будто спорит с кем-то, кого не может переспорить днём. Глажу её по макушке, по тонким спутанным волосам, и она затихает, подкатывается ближе, прижимает лоб к моей ключице.
Лежу и думаю о том, что завтра понедельник. И что летняя школа закончилась. И что до сентября Танька будет дома каждый день, целый день, с утра до вечера, в этой квартире, где обои пахнут дымом и стены помнят всё. Раньше школа забирала её до вечера, и я могла не думать, могла уйти в зал и бить мешок и не считать минуты до возвращения. Теперь этих часов нет. Теперь между Танькой и Игорем ничего, кроме хлипкой защёлки, которая не выдержит хорошего пинка.