Набираю: «Я сука. Прости.»
Оставляю. Не отправляю, но оставляю на экране и смотрю на буквы, и они неправильные, потому что «сука» — это самобичевание, а не извинение, и он бы сказал: «Не называй себя так», голосом, от которого у меня поджимаются пальцы на ногах. Стираю «сука». Остаётся «Прости.» Одно слово. Точка. Достаточно, потому что он поймёт остальное, он всегда понимает остальное, ему достаточно одного слова, чтобы развернуть его в целый абзац, который я не смогла написать.
Но и это не отправляю. Держу палец над кнопкой и не нажимаю, потому что хочу добавить ещё что-то, что-то важное, что-то про Таньку и про летнюю школу и про то, что мне нужна его помощь, а просить помощи я умею ещё хуже, чем извиняться.
С кухни доносится звук. Хлопок дверцы холодильника, стук стакана о столешницу, скрежет отодвигаемого стула. Игорь не ночевал дома и вернулся под утро — не один. Голоса — мужские, хриплые, гнусавые, с растянутыми гласными и провалами между словами, которые бывают у людей, начавших пить вечером и не закончивших к утру. Слова неразборчивы, но интонация узнаваема: бухое, сытое, лениво-хамское бормотание мужчин, которым нечего делать и некуда идти.
Его друзья. По воскресеньям это случается. Считаю голоса, напрягая слух. Игорь — рыхлый бас, с привычкой глотать окончания. Второй — выше, с дребезжащим гнилым смешком, который я узнаю мгновенно и от которого кожа на предплечьях покрывается мурашками: Паша. Лысый, крупный, с золотой цепью поверх растянутой майки, от которого пахнет застарелым потом и кисло-сладким одеколоном, дешёвым и ядовитым, тем, что продают в ларьках возле метро. Он бывал у нас раза четыре. Может, пять. Каждый раз смотрел на меня так, как мужики смотрят на женщин, которых считают вещью: оценивающе, медленно, с задержкой на заднице и на груди, с ухмылкой, которая говорит «я знаю, что ты видишь, и мне плевать».
Третий голос. Тише, глуше, незнакомый. Неважно. Трое.
Тело переключается без участия головы, привычным, обкатанным за годы механизмом: плечи идут вверх и вперёд, закрывая горло, челюсть каменеет, дыхание становится мелким и частым, поверхностным, только верхушками лёгких. Слух обостряется до предела, я различаю каждый звук за двумя стенами: бульканье разливаемой жидкости, чирканье зажигалки, шаркание тапка по полу, скрип табуретки под чужим весом. Весь тёплый медовый осадок от его сообщения, от ночных мыслей о его голосе в трубке и о слове «прости», которое я почти отправила, — всё это заливается холодным бетоном, застывает, и вместо девушки, которая размышляла об извинениях, на кровати сидит существо с острым слухом и каменными плечами, настроенное на единственную частоту: опасность.