Аккуратно перекладываю Таньку на подушку. Она ворочается, хмурится во сне, но не просыпается. Натягиваю одеяло ей до подбородка. Кладу телефон в карман домашних штанов. Несохранённое сообщение так и висит на экране, одно слово с точкой, «Прости.», неотправленное и ненужное в мире, где за стеной бухают трое мужиков. Потом. Сначала переждать это, досидеть в комнате, пока они не уйдут или не уснут, а потом сесть, собраться и написать нормально, без суеты, без запаха чужого перегара в ноздрях.
— Марина!
Игорь, из кухни. Голос, которым подзывают не человека, а функцию. Посуду помыть, пол протереть, мусор вынести. Голос, в котором нет ни просьбы, ни вопроса, только привычка командовать теми, кто не может ответить.
— Иди посуду помой. Бардак.
Можно не идти. Можно остаться в комнате, за запертой защёлкой и молчать. Но если не приду — удар по его репутации «хозяина дома». И он это так не оставит.
Иду.
Коридор, пять шагов, кухня. Свет жёлтый, тусклый, голая лампочка под потолком мигает с частотой, от которой подташнивает. Стол завален: бутылки, зелёные и коричневые, пепельница, полная до краёв, тарелки с застывшим жиром и размазанными остатками, стаканы с мутными донцами, в одном плавает окурок. Воздух плотный, прокуренный, с тяжёлым кислым запахом прокисшего пива и чего-то ещё, сладковатого и тошнотного, то ли дешёвой водки, то ли одеколона, то ли и того, и другого.
Игорь у окна, развалился на табуретке, живот выпирает из-под засаленной майки, пульт лежит на колене. Телевизор бормочет.
Паша за столом. Ближе, чем я рассчитывала. Расселся на стуле, одна рука вокруг стакана, другая свисает вдоль тела. Цепь в вырезе майки блестит мокро, будто он только что облился. Голова повёрнута ко мне, и на лице та самая ухмылка: сытая, медленная, оценивающая. Глаза проходят сверху вниз, по моей старой футболке, по домашним штанам, по голым щиколоткам, и поднимаются обратно.
Третий у стены, лысый, с красным мятым лицом и маленькими глазами, которые не смотрят ни на кого конкретно, а бродят по кухне, не фокусируясь. Пьянее остальных. Неважно.
Подхожу к раковине. Открываю кран. Вода бьёт в жирную сковороду и разбрызгивается, попадает на футболку, на руки. Я начинаю мыть, спиной к ним, и лопатки сведены так, что мышцы горят, и шея напряжена, и я слушаю каждый звук за спиной: частота дыхания, расстояние, скрип стула, шарканье тапка. Моё тело — стена между ними и мной, но стена тонкая и безоружная, и от этого чувства незащищённой спины ладони влажнеют, и губка скользит в пальцах.
Мою тарелку, вторую, третью. Жир не отходит, вода недостаточно горячая, а моющего мало, на дне флакона густые розовые сопли, которых хватит на пару тарелок. Тру, тру, тру, механические движения, которые занимают руки, но не голову. Голова считывает звуки за спиной.