Паша на полу, мычит, кровь хлещет между пальцами на грязный линолеум. Третий шагает ко мне, и я выхватываю сковороду с сушилки, тяжёлую, чугунную, литую, ту самую, в которой мать жарит свою вечную картошку, и замахиваюсь, и он останавливается. Потому что чугун в руках женщины, у которой белые от адреналина глаза и разбитые костяшки на левом кулаке, это аргумент, который пробивает любой перегар.

— Ещё шаг, — говорю, и голос чужой, низкий, севший, тот, который Марат называл моим самым честным, — и тебе прилетит в висок.

Третий не двигается. Стоит, покачиваясь, сжимая мои волосы в кулаке, и смотрит на сковороду, и на его красном мятом лице можно видеть результат работы его единственной извилины, той, которая отвечает за самосохранение.

Игорь не встал с табуретки.

Не двинулся. Не крикнул, не вмешался, не поднялся. Сидит с пультом на коленях и смотрит. Не на своих друзей. Не на кровь на полу и разбитое стекло. На меня. И на его бухом лице выражение неприязни к человеку, который терпел и вдруг перестал.

Игорь не подставляется. Никогда не подставлялся. Он знает, что я могу его сломать, и поэтому не трогает меня сам после того, как я впервые ударила его, грязно, неумело, но достаточно больно, чтобы он понял: тело выросло и научилось защищаться.

Он встаёт. Медленно. Пульт кладёт на табуретку, аккуратно, как кладут оружие перед тем, как взять другое. Идёт мимо меня к коридору, прогулочным шагом человека, который у себя дома и имеет право ходить куда хочет.

К нашей с Танькой комнате.

Сковорода падает на пол с тяжёлым железным звоном. Я бросаюсь за ним, хватаю за плечо, за мятую влажную ткань майки, тяну назад. Он стряхивает мою руку одним движением, не оборачиваясь, как стряхивают муху, и у него рыхлый, тяжёлый корпус, и мне не хватает массы, чтобы его остановить.

Бью его в почку, и кулак входит точно под нижнее ребро, и удар хороший, плотный, я чувствую по отдаче. Игорь вздрагивает всем телом, сбивается с шага, пьяно хватается за стену. Смотрит на меня заплывшими глазами.

— Таня! — Зовет он. — Иди-ка сюда...

Он выпрямляется и идёт дальше, и в голове белый звон, чистый и оглушающий, потому что он идёт к ней, и я не могу его остановить, и в голове мелькает мысль, яркая, кровавая, просто взять сковороду и размозжить его голову, раскрошить его череп, чтобы он больше никогда не сделал ни шага в ее сторону.

Я отдергиваюсь от нее как от огня.

Я толкаю его со всей силы, и он заваливается, пытаясь восстановить равновесие, и на это пьяному организму требуется время.

Обгоняю. Влетаю в комнату. Танька стоит у кровати с расширенными глазами, одеяло сбилось на пол, и она прижимает к груди плюшевого медведя с оторванным ухом и дрожит, мелко, всем телом, по-птичьи, как воробей на ветке в мороз, и её рот открыт, но звука нет, и от этого беззвучного ужаса на её лице у меня отказывают мысли, остаётся только одна, единственная, выжженная по всем нервам одновременно: забрать и спрятать.