Хватаю её. Прижимаю к себе. Её тело невесомое, птичье, рёбра под моими руками. Тащу в ванную, мимо Игоря. Дверь. Задвижка — металлическая, я сама прикручивала ее два года назад, и рама старая, и шурупы разболтанны, но держатся. И сейчас это единственное, что стоит между нами и коридором.

Лязг задвижки. Закрыто.

Прижимаю Таньку к себе, и она утыкается мне в грудь, и её тело трясётся, и мои руки трясутся, и мы обе дрожим в маленькой ванной полтора на два метра, где пахнет сыростью и хлоркой и ржавой водой из протекающего крана, и кафель холодный, и потолок низкий, и окна нет, и воздуха мало, и за дверью шаги.

Шаркающие. Неспешные. С проволочкой левой ноги.

Стук.

— Открой.

Его голос спокойный. Ровный, хоть и пьяный. Голос человека, который стучит в дверь собственного дома и знает, что время на его стороне. Ему некуда торопиться. Он может ждать час, два, до вечера. Мы не можем.

— Пошёл на хуй.

— Ты сломала нос моему другу. Будут последствия. Открой и поговорим нормально.

Танька вжимается в меня так, что мне трудно дышать, её пальцы на моей спине маленькие и ледяные, и она трясётся, и присвист на выдохе превратился в хрип, сухой и свистящий, как воздух через сжатую трубку, и я глажу её по затылку и шепчу: «Тихо, тихо, всё будет хорошо, я здесь, я с тобой», и вру, потому что ничего хорошего в ближайший час не будет, потому что мы заперты в ванной без окна, и за дверью мужчина, который знает, что мы в ловушке, и ему некуда спешить, и мать в гостях, и соседям всё равно, и полиция приедет через три часа, если приедет, а к тому времени он может додуматься до чего угодно.

На дверь обрушивается кулак, и Таня вздрагивает в моих руках.

Затем еще. И еще.

— Вытаскивай эту суку.

В глазах Таньки ужас, и я вжимаю ее так, будто если мы срастемся, она будет в большей безопасности.

Снова удар.

— Давай, открывай, пизда малолетняя!

Я достаю телефон дрожащими пальцами, экран загорается. Несохранённое сообщение «Прости.» смотрит на меня из чата. Стираю. Пальцы мокрые, оставляют разводы на стекле. Набираю его номер.

Один гудок. Второй.

— Марина.

Его голос. Мгновенный, без паузы, без заминки, без сонной хрипоты. Он не спал. Он ждал. Держал телефон рядом и ждал, когда загорится моё имя, и ответил на втором гудке, и от этого звука, от того, как он произносит «Марина», от этих трёх слогов, которые звучат из его рта так, будто моё имя — самое важное слово в его словаре, у меня ломается всё. Горло. Дыхание. Лицо. Колени. Позвоночник. Всё, что ещё держалось, что позволяло мне стоять и гладить Таньку по голове и говорить «всё будет хорошо», ломается об его голос, потому что можно быть сильной, когда ты одна, когда рассчитываешь только на себя, но когда на том конце провода человек, который ждал твоего звонка и ответил до того, как ты успела испугаться тишины в трубке, силы уходят, все до последней, и остаётся только мокрый, сорванный, рваный выдох.