Пятнадцать минут. Я доезжаю за семь.
Двор. Панельная пятиэтажка серого бетона с облупленной штукатуркой и ржавыми балконами, третий подъезд, и на третьем этаже жёлтый тусклый свет за немытым стеклом, который горит для меня как единственная точка на карте, и я бросаю байк у подъезда, не глуша двигатель, ключ в замке, и мне настолько наплевать на всё, что не касается этого жёлтого окна, что я не помню, как вешаю шлем, пересекаю двор и оказываюсь в подъезде. Дверь без домофона на одной петле, внутри кислая сырость и облупленные почтовые ящики, и мозг на автомате считает секунды до третьего этажа.
Дверь квартиры старая, обитая коричневым дерматином, прожжённым в двух местах, номер написан маркером поверх отвалившихся жестяных цифр. За ней голоса, приглушённые, пьяные, мужские.
Бью ногой. Подошва мотобота входит рядом с замком, дерматин лопается, дерево трещит и подаётся, но верхний замок держит, и я бью снова, выше, с проворотом бедра, вложив весь корпус, и рама вылетает из косяка с протяжным скрежетом вывернутых шурупов, и дверь распахивается внутрь, и в лицо ударяет воздух.
Густой. Плотный. Настолько прокуренный, что кажется осязаемым. Табак и перегар и прогорклое масло и под всем этим кисло-сладкий дешёвый одеколон, въедливый, ядовитый. Запах, который я ловлю на ней каждое утро, еле различимый, впитавшийся в ткань и в волосы, и не могу определить и не понимаю, откуда он, и списываю на общественный транспорт. Сейчас я стою внутри этого запаха и знаю, откуда он, и знание входит в зубы и в дёсны и смыкает челюсть так, что хрустит эмаль.
Узкий тёмный коридор, обои в бурых разводах, свет из кухни слева. В проёме кухни силуэт, крупный, рыхлый, с бутылкой в опущенной руке. За ним второй, помельче, с красным мятым лицом и маленькими плавающими глазами.
Первый оборачивается. Заплывшие глаза, сальные волосы, тяжёлый обвисший подбородок. Его я видел на парковке в ту субботу, когда она села в серый логан и уехала на дачу, и запомнил с фотографической точностью, потому что мой мозг тогда уже фиксировал цель: рыхлые пальцы на руле, сальный затылок, манера сидеть развалившись, человека, привыкшего занимать чужое пространство. Тогда тьма во мне поднялась и выстроила план проникновения, и голос рассудка остановил меня. Сейчас рассудка нет. Есть только мутное горячее месиво вместо головы и пульс, колотящий в виски так, что мир подрагивает при каждом ударе сердца.
Он смотрит на меня снизу вверх, пьяно, и на его лице медленно проступает тупое недоумение, рот открывается, оттуда начинает выползать фраза, но я не слышу конца.