Правая рука перехватывает его запястье с бутылкой и выворачивает, и бутылка падает и катится по линолеуму со стеклянным дребезжанием, и его плечо выходит из сустава с влажным коротким щелчком, и он начинает кричать, но мой кулак входит ему в солнечное сплетение раньше, чем крик набирает громкость, и крик обрывается сипящим выдохом без голоса, и я бью снова, в лицо, и костяшки проходят по скуле и по зубам и по чему-то мокрому, и его тело летит в стену и сбивает вешалку, и куртки сыплются на него, и он сползает вниз, и я переступаю через него и иду дальше.

Кухня. Свет бьёт в глаза после тёмного коридора. Стол, заваленный бутылками зелёного и коричневого стекла, тарелки с застывшим жиром, пепельница с горкой окурков, стаканы с мутными донцами. И на полу кровь. Пятно у раковины и мазки к столу, тёмно-красные на грязно-жёлтом линолеуме, и в этой крови следы, босые, с узкой стопой, и я знаю эту стопу, я изучал эти стопы на дорожке стадиона и на полу зала и в ринге. Она стояла здесь. Босая. И дралась. Среди бутылок и грязных тарелок и пьяных мужиков, одна.

Кипяток внутри выходит из берегов.

Что-то происходит между мной и мной. Между тем, кто стоит в дверях кухни и считывает следы, и тем, кто остаётся. Первый ещё фиксирует и анализирует, ещё пользуется мозгом. Второй не имеет ничего. Ни мыслей, ни расчёта, ни тренерской арифметики. Сердце колотится в горло и в виски и в кончики пальцев, руки трясутся от адреналина, и глаза заливает чем-то горячим и красным, не кровью, не слезами, а яростью, такой густой, что мир теряет резкость и становится багровым и размытым по краям, с единственным чётким пятном в центре.

Красномордый у окна пятится, поскальзываясь на мокром линолеуме, его маленькие глаза мечутся, руки выставлены перед собой.

— Стой, стой, мужик, мы ничего…

Бью в лицо. Голова откидывается, затылок о подоконник, он оседает, хватаясь за батарею, пальцы соскальзывают по ржавому металлу, он заваливается на бок, и под ним я вижу клок волос. Тёмных, вырванных с корнем, с крошечными белыми луковицами на концах.

Из горла выходит звук, который мне не принадлежит. Низкий, утробный, с вибрацией из-под рёбер, которая заполняет кухню, и мой ботинок входит ему в рёбра с такой силой, что тело сдвигается по полу, и он скручивается и хрипит и закрывает голову руками, и я бью снова, в спину, и ещё, и перестаю различать, куда бью, потому что перед глазами только белые луковицы на концах тёмных волос и её босые следы в крови, и руки трясутся от ярости, а не от усталости, и каждый удар проходит через всё тело и возвращается обратно, и мне мало, и я бью, и мне мало, и сердце грохочет в ушах так, что я не слышу его хрипов, и мир качается при каждом ударе, и я бью, потому что иначе ярость, которая не помещается ни в кулаки, ни в этот потолок и эти стены, сожрёт меня изнутри, и проще бить, чем чувствовать то, что стоит за яростью, то, от чего я прячусь в удары, потому что за яростью стоит страх, чистый белый страх за неё, такой огромный, что ярость рядом с ним кажется спасением.