Скрип стула. Паша встал.

Не оборачиваюсь. Не поворачиваю головы. Тру сковороду, и металлическая мочалка скрежещет по чугуну, и этот звук заполняет пространство вокруг моих ушей, и под этим звуком, как под водой, я слышу его тапки по линолеуму, мягкие, подкрадывающиеся, шаг, два, и он останавливается за моей спиной, близко, достаточно близко, чтобы я почувствовала тепло чужого тела и запах: пот, перегар, кисло-сладкий одеколон.

Его пальцы ложатся мне на колено. Пальцы мокрые, прохладные, липкие, и я чувствую это через ткань брюк.

Замираю. Руки в пене, вода течёт, мочалка зажата в кулаке так, что металлические волокна впиваются в ладонь. Челюсть стиснута, скулы болят. Терплю, потому что если ударю сейчас, произойдет непоправимое.

Стряхиваю его руку, но пальцы не убираются. Лежат на моём колене, и большой палец рисует ленивую дугу по внутренней стороне, туда-обратно, и от этого движения по позвоночнику бежит волна тошноты, густая и жирная, как масло на нечистой сковороде.

Рука поднимается.

Медленно. По внутренней стороне бедра. Пальцы раздвигаются, обхватывают мышцу, сжимают. Большой палец давит во внутреннюю поверхность, и его дыхание на моей пояснице, на полоске голой кожи между футболкой и штанами, горячее, влажное, с тяжёлым перегарным духом.

«Не бойся».

Нет. Это не темная комната. Это кухня, свет, день, я стою у раковины, я блядский мастер спорта по кикбоксингу, и у меня тренер, который за месяц перестроил мою стойку, и сестра, которая спит за стеной, и я не тринадцатилетняя девочка, которая не знала, что можно ударить, не знала как, не умела, боялась. Я умею. Я знаю. Я могу.

Его пальцы забираются выше. К самому паху. Ногти скребут по ткани.

Бью.

Левый локоть назад, резко, с проворотом корпуса, со всем весом, который я наработала за два года на мешке. Его нос встречает мой локоть с коротким, влажным хрустом, мягким и отвратительным, от которого сводит зубы, и его голова откидывается назад, и кровь брызгает мне на плечо и на раковину, крупные тёплые капли, и стул опрокидывается с грохотом, и стакан летит на пол и разбивается, и его визг, тонкий, поросячий, заполняет кухню:

— Сука! Сука, бля!

Он хватается за лицо обеими руками, кровь между пальцев, на подбородке, на цепочке, на майке. Отшатывается к столу, сшибает бутылку, та катится по столешнице и падает, и пиво льётся на пол.

Третий вскакивает. Быстрее, чем я рассчитывала, пьяные ноги, но тяжёлый и длиннорукий, и он хватает меня за волосы сзади. Косички наматываются на его кулак, и он тянет назад, рывком, и шея выгибается, и перед глазами потолок, и боль от корней острая и горячая, как ожог. Бью пяткой в его колено, промахиваюсь, попадаю в голень, он шипит сквозь зубы, но не отпускает, тянет сильнее, и я хватаюсь за его руку обеими, впиваюсь ногтями в запястье, глубоко, до мяса, и выворачиваюсь, и чувствую, как волосы рвутся, и боль такая, что из глаз брызгают слёзы. Отлетаю к холодильнику, ударяюсь лопаткой, и из его руки свисает клок моих волос, которые выбились из кос, и он смотрит на них с тупым удивлением, будто не понял, откуда они взялись.