— Мы поедем к бабушке, — говорю, когда тарелка пустеет. — Мне нужно найти подработку, накопить на билеты и на первое время, и мы уедем. Там безопасно, и она уже давно зовет нас в гости.

Танька поднимает голову от миски, и в её глазах вспыхивает свет, который бывает только у детей, когда им обещают что-то хорошее.

— К ба? Правда? Рин, правда?

— Правда.

— А когда? А там Макс и Катя, помнишь, они обещали показать котят, а у бабушки пироги, и река, и...

— Скоро, — говорю, и слово режет изнутри, потому что «скоро» зависит от денег, которых нет, и от подработки, которую еще нужно найти.

— Исключено, — говорит Марат.

Без нажима. Тем самым тренерским тоном, которым он говорит «ещё раунд» или «короче шаг», тоном, в котором нет обсуждения, потому что он уже обсудил это внутри себя и пришёл к выводу.

— У тебя тренировки. Бой на носу.

Злость поднимается привычно, горячая и быстрая.

— Обстоятельства меняются. Иногда приходится чем-то жертвовать.

— Ты не будешь жертвовать тем, над чем работала несколько лет. Я не прогоняю вас, Марина. Ни тебя, ни Таню. Вы можете жить здесь столько, сколько потребуется, пока мы не разберёмся с ситуацией и не выстроим план.

Танька потухла. Свет в глазах, который зажёгся от слова «бабушка», гаснет, и она опускает ложку и сдвигает хлопья к стенке, и я знаю эту привычку — она так делает, когда расстроена и не хочет это показать, перемещает еду из одного угла в другой.

— Мне нужно увезти хотя бы Таню. Хотя бы до конца лета. Там безопасно, там бабушка, и ей не придётся…

Не договариваю. Марат кивает, и по скорости кивка я понимаю, что он уже просчитал и учёл.

— Я понимаю, почему ребёнку не стоит жить в чужом доме, особенно в доме малознакомого мужчины. Если ты считаешь, что так будет лучше — это не проблема. Билеты не проблема.

Танька за столом поднимает голову, и в её глазах снова вспыхивает свет, и ложка замирает в воздухе.

— Марат, — говорю, и голос выходит твёрже, чем мне бы хотелось, но я не умею говорить о деньгах мягко, потому что деньги — это единственная территория, на которой я никогда не позволяла себе ослабеть. — Я не могу принять это. Ты уже и так… Шлем, квартира, еда, теперь еще билеты. Это всё складывается, и я не знаю, как я смогу тебе за это отдать, и мне от этого…

Обрываю, потому что слово, которое просится наружу, — «плохо», а за ним «страшно», а за «страшно» — правда, которую я не хочу вываливать на кухне при Таньке. Правда в том, что долг — это поводок. Я выросла в доме, где каждый стакан молока и каждая пара обуви превращались в аргумент, в «я тебя кормлю» и «под моей крышей», и этот счётчик, который тикал в голове Игоря и которым он давил нас каждый раз, когда ему нужно было напомнить, кто здесь хозяин, — этот счётчик я унаследовала, только мой тикает в другую сторону, не «ты мне должна», а «я тебе должна», и с каждым контейнером цифра растёт, и чем она больше, тем труднее дышать, потому что долг — это зависимость, а зависимость — это контроль, а контроль — это та дверь, которая не закрывается изнутри.