Я сижу у стены и смотрю на неё, и внутри тихо. Не пусто и не мёртво, не выжжено, — именно тихо, как бывает после долгого шума, когда уши ещё звенят, но звон уже не болезненный, а скорее фоновый, и под ним начинает проступать то, что шум заглушал.
— Рин.
— М?
— Он красивый.
— Кто, Пегас?
Танька фыркает, оскорблённая бездонной тупостью старшей сестры.
— Я про бога. Марата. У него глаза добрые.
— Ты его знаешь три часа.
— Ну и что. Я за три часа поняла. Он большой, и белый, и говорит тихо, и у него собака, и он тебе нравится, я же вижу.
— Тебе показалось.
— У тебя уши красные.
Отворачиваюсь к стене и прижимаю ладони к ушам, и они горят, и я ненавижу свою генетику, которая устроила кровообращение таким образом, что каждая мысль о белом двухметровом человеке с блокнотом превращает мои уши в два сигнальных маяка. Прямо как у него.
Танька тихо смеётся, и в её смехе нет утреннего хрипа и нет вчерашней трясучки, есть только удовольствие ребёнка, который лежит на чистом белье рядом с тёплой собакой и может позволить себе смеяться над сестрой.
Около трёх я слышу, как закрывается входная дверь, и тело реагирует — плечи идут вверх на сантиметр, слух обостряется, я считываю звук замка и шаги, но они лёгкие, его, и я знаю его походку, ритм и вес шага, и плечи опускаются. Он вернулся.
Стук в дверь комнаты.
— Да.
Он стоит в проёме с двумя пакетами, и в пакетах зубные щётки и мочалки и шампунь и детский гель для душа с жирафом на этикетке, и расчёска, и резинки для волос, и крем, и ещё что-то, чего я не успеваю рассмотреть, потому что он ставит пакеты у двери и говорит:
— Я вспомнил, что вы не собрали. Тут основное. Если что-то не то — скажи, поменяю.
Он стоял в магазине перед полкой с детскими гелями и выбирал тот, который подойдёт двенадцатилетней девочке. Огромный, в мотокуртке с забинтованной рукой, разглядывая жирафов и панд на этикетках, и эта картинка делает с моей грудной клеткой что-то неописуемое.
— И фрукты на кухне. Ужин через два часа.
Уходит. Тихо, как пришёл.
Танька вытаскивает из пакета щётку, изучает с серьёзностью эксперта.
— Мягкая. Ты ему сказала?
За ужином Танька оживает. Марат сварил макароны с сыром и порезал овощи, и это простая еда, но тарелки белые и стол чистый, и кухня светлая, и окно открыто, и оттуда тёплый вечерний воздух, и Пегас лежит под столом, и всё это настолько нормально, настолько обыкновенно, что у меня ноет под рёбрами от непривычки.
— А у тебя много друзей? — спрашивает Танька, болтая ногами.
— Несколько, — отвечает Марат, и я слышу, как он подбирает слово: «несколько» вместо «да» или «нет», потому что «несколько» точнее. — Ты встречала одного сегодня. Санька.