Перед зеркалом расплетаю косы. Это долго — пальцы привычно разбирают тугие пряди, одну за другой, и волосы расходятся волнами, тяжёлые и спутанные, и я расчёсываю их новой расчёской из его пакета. Обычно мне помогает Танька — садится сзади на кровати и разбирает нижние пряди своими тонкими терпеливыми пальцами, и болтает про всё подряд, и я сижу и слушаю и не дёргаюсь, потому что её руки маленькие и аккуратные и знают мои волосы не хуже моих собственных. Скоро она будет у бабушки, и заплетать обратно будет некому, и от этой мысли, дурацкой и мелкой на фоне всего, что случилось за сегодня, щиплет в носу.

Раздеваюсь, открываю душ. Вода горячая сразу, не нужно ждать три минуты, пока ржавая труба прогреется и перестанет плеваться холодной, — просто поворот ручки, и от этого, от такой идиотской мелочи, у меня перехватывает дыхание, потому что горячая вода по запросу — это роскошь, к которой я не привыкла.

Выдавливаю гель, который он купил, — что-то нейтральное, без запаха, и он и тут угадал, потому что от сладких ягодных отдушек меня мутит с детства, и я никогда ему этого не говорила. Мою голову его шампунем, потому что своего у меня нет, и запах тот самый, который я ловлю от его волос, когда он наклоняется над блокнотом рядом со мной. Стою долго, даже когда пена давно ушла в слив, потому что вода смывает день слой за слоем, и день был такой, что на него не хватит одного душа, но я стою и позволяю воде делать то, что она может. Пар заполняет кабину, и в пару — его запах от моих мокрых волос, и от этого горит лицо и тянет где-то ниже рёбер, и моё тело реагирует на него без моего разрешения, на его запах и на его пространство и на его халат на крючке, как реагировало на его голос в гарнитуре и на его пальцы.

Выключаю воду. Вытираюсь полотенцем, которое он оставил для меня, мягким, пахнущим тем же порошком, что и бельё на кровати. Надеваю чистую футболку из рюкзака, и она короткая, до середины бедра, и я одёргиваю её и понимаю, что это всё, что у меня есть, потому что во время сборов намного больше я думала о вещах Тани.

Выхожу.

На кухне свет выключен, и балконная дверь приоткрыта, и в проёме виден его силуэт — он сидит в кресле, которое стоит у перил, и его ноги вытянуты, и в руке кружка, и он смотрит на темнеющее небо, и от этой картинки, от его расслабленных плеч и длинных ног и склонённой головы, у меня перехватывает дыхание, потому что он впервые не выглядит ни собранным, ни напряжённым, ни готовым к удару. Он выглядит уставшим. Просто уставшим.

Выхожу на балкон. Воздух тёплый, с запахом нагретого за день камня и чего-то цветочного из палисадника внизу, и небо ещё не тёмное, а густо-синее, с рыжей полосой над крышами. Встаю у перил рядом с его креслом и смотрю на эту рыжую полосу, и молчу, и он молчит, и тишина между нами не пустая и не тяжёлая, а просто — тишина. Двух людей, которым не нужно заполнять пространство словами, чтобы присутствовать друг для друга.