— Который с наушниками? Он хороший.
— Да. Он диджей. Играет музыку в клубах.
— Это работа?
— Конечно.
Танька обдумывает эту информацию, болтая макаронину на вилке.
— А другие?
— Дэн. Он учится на юриста. Лёха рисует. Кир делает музыку, он еще школьник, в одиннадцатый класс идет. Рэм рукастый, чинит байки. И не байки. Мила стримит. Аня делает татуировки и пирсинг.
— Она тебе соски проколола?
Я давлюсь водой. Марат замирает с вилкой на полпути ко рту, и его взгляд, растерянный и слегка загнанный, переходит с Таньки на меня и обратно.
— Марина рассказала? — спрашивает он осторожно.
— Рина сказала, что ты странный блондин в очках, и на ринге как бог. Сережки я сама заметила, я же не слепая. Через футболку видно.
Марат закрывает рот, опускает вилку и смотрит в тарелку с выражением человека, чья система обработки данных впервые столкнулась с двенадцатилетней девочкой и не нашла подходящего алгоритма.
— Да, — говорит он наконец. — Аня проколола.
— Больно?
— Терпимо.
— А зачем?
Пауза. Он поднимает взгляд на меня, будто ищет подсказку, и я пожимаю плечами, потому что у меня нет ответа, который сойдёт для двенадцатилетней, и мой собственный интерес к этой теме не является допустимым материалом для разговора за ужином.
— Мне нравится, — говорит он, и это, пожалуй, самый честный ответ, который он мог дать, и Танька кивает с удовлетворением ребёнка, получившего исчерпывающую информацию, и возвращается к макаронам.
Мне сжимает сердце. Не от разговора о пирсинге, а от того, как он отвечает ей, — вдумчиво и честно, без снисходительности, без «ты ещё маленькая», без уклонений. Каждый её вопрос он обрабатывает так же серьезно, как мой. Даже серьезнее, потому что ее он пока понимает плохо.
Я жду, пока Танька уляжется и засопит, беру белье и иду в ванную.
Поворот ручки, мягкий щелчок замка — нормальная дверь, нормальный механизм, не хлипкая задвижка на разболтанных шурупах, а настоящий замок в настоящей двери, и я замечаю это, потому что мой мозг проверяет замки автоматически, и этот проходит проверку, и плечи опускаются на полсантиметра.
Я оглядываюсь медленно, впитывая пространство, в котором он существует голым и незащищённым. Белый кафель, чистый, без следов плесени в стыках, без ржавых подтёков под краном, без отбитых углов. Душевая кабина с прозрачным стеклом, и за стеклом — его шампунь на полке, тёмный флакон без этикетки, и гель, и бритва на присоске у зеркала, лезвие вверх, и всё расставлено с расстоянием между предметами, которое выдаёт человека, у которого каждая вещь имеет точное место. На крючке рядом с душем его халат, тёмно-серый, махровый, и я стою и смотрю на этот халат и на бритву и на флакон без этикетки, и мне жарко, и я ещё не включила воду.