Он поднимается из кресла и встаёт рядом, и его плечо в сантиметрах от моего, и я чувствую тепло его тела даже через этот зазор, и не придвигаюсь, и он не придвигается, и мы стоим и смотрим на закат, как два человека, которые прошли через длинный безобразный день и вышли на другом его конце, живые.
— Спасибо. За всё. За Таньку. За гречку. За гель с жирафом. За Пегаса.
Он молчит секунду, и я слышу, как он делает глоток из кружки.
— Не нужно благодарить.
— Нужно. Мне нужно. Потому что если я не скажу это вслух, оно останется внутри и будет давить, и мне станет хуже, а не лучше. Так что заткнись и прими.
Его грудная клетка вздрагивает, короткий беззвучный смешок, и я чувствую его через воздух между нами, и этот звук — самый тихий и самый важный за весь день, потому что он означает, что ему хорошо, прямо сейчас, в эту секунду, от моих слов, от того, как я говорю «заткнись» вместо «спасибо» и «прими» вместо «пожалуйста», от моего корявого языка, который он научился читать раньше, чем я научилась на нём говорить. И мне от этого звука тепло так, что хочется закрыть глаза и слушать его дыхание до утра.
— Принял, — говорит он.
Молчим. Рыжая полоса над крышами становится тоньше, и небо густеет, и в палисаднике внизу женщина выгуливает толстого корги, и корги пытается съесть бархатец, и женщина тянет поводок, а корги упирается всеми четырьмя лапами, и это смешно и нормально и обычно, и я смотрю на них и понимаю, что впервые за очень долгое время нахожусь в месте, где можно просто смотреть на корги и не считать минуты.
— Прости меня, — говорю. — За телефон. За вчера. Я знала, что ты не стал бы. Услышала голос — и всё, замкнуло, сработало старое, и рот открылся раньше головы. Ты не заслужил этого.
Он ставит кружку на перила и поворачивается ко мне, не всем телом, а вполоборота, и в сумерках его лицо мягче, чем при дневном свете.
— Я знаю.
— Откуда?
— Потому что я знаю, как работает твоя голова, Марина. Агрессия — защитная реакция. В тот момент ты была уязвима, мы оба были, разговор шёл туда, куда раньше не заходил, и ты была открыта, и вдруг — чужой голос, чужой смех, угроза. Тело закрылось быстрее, чем голова успела подумать. Ты ударила первой, потому что так безопаснее, чем ждать и рисковать.
Молчу. Он продолжает, и голос ровный, без упрёка и без снисходительности, — голос человека, который разбирает бой на видео.
— И я знал, что ты это поймёшь сама. Потому что ты умная и честная, и когда тебе не нужно защищаться, ты видишь вещи яснее большинства людей, которых я встречал. Тебе просто нужно было время выйти из боевого режима.