Он смотрит на меня, и я смотрю на него, и между нами двадцать сантиметров воздуха, и ни один из нас не сокращает эти двадцать сантиметров.
— Сейчас ты тут, — говорит он и проводит пальцем по перилам, не глядя, — ты здесь, и я могу думать. Когда тебя нет, думать получается хуже. Мозг занят тем, что ищет тебя.
И от того, как буднично он это произносит, как технический факт, у меня сжимается живот и тянет ниже рёбер, в том месте, где живёт не тревога и не страх, а голод, глухой и незнакомый, от которого хочется сократить эти двадцать сантиметров до нуля и больше никогда их не возвращать.
Молчу. Он тоже молчит, и в тишине слышно, как внизу заиграла мелодия домофона, и женщина позвала корги, и город живёт своим нехитрым воскресным вечером, и ему нет дела до двух людей на балконе, которые стоят в двадцати сантиметрах друг от друга и не шевелятся.
— Я посмотрел билеты, — говорит он, и голос сдвигается в тренерский регистр, собранный и ровный, и я слышу, как ему легче на этой частоте, как мозг цепляется за логистику и расписания, потому что логистика — это алгоритм, а алгоритмы не требуют от него оголяться. — Самолёт — два часа. Потеряем один день тренировок, компенсируем удвоенной нагрузкой в среду и четверг. Но для самолёта нужна нотариальная доверенность от родителя на несовершеннолетнего ребёнка.
Слово «родитель» повисает в тёплом воздухе.
— Доверенности нет, — просто говорю я.
Он молчит. Не уточняет, не спрашивает «почему» и не предлагает позвонить и попросить, и ему не нужно объяснять, почему в этой семье нет документа, в котором написано слово «доверяю».
— Тогда поезд, — говорит он спокойно, и в его голосе нет ни досады, ни паузы между отменённым вариантом и новым, будто самолёт был черновиком, а поезд — чистовиком, и он просто перелистнул страницу. — Двадцать часов в одну сторону. Два дня на дорогу, день там. Посмотрю, чем можно компенсировать три пропущенных дня, когда вернёмся. Выезжать можем хоть завтра.
— Завтра.
Он кивает, коротко, как ставит галочку в блокноте, и убирает телефон в карман, и от этой простоты, от того, как легко решилось то, что казалось мне непосильным — деньги, расписание, маршрут, — у меня дрожат колени, и я упираюсь ладонями в перила и сжимаю их, чтобы не дрожать.
— Спасибо, что купил ей щётку мягкую, — говорю, потому что нужно сказать что-то практическое, иначе я сделаю что-нибудь непрактичное, иначе я шагну в эти двадцать сантиметров и не выйду обратно. — У неё правда дёсны болят от жёстких.
— Я не знал. Взял мягкую, потому что она ребёнок.
— Ты угадал.