У меня сжимается горло, и я отворачиваюсь к перилам, потому что он только что сделал две вещи одновременно: снял с меня вину и не сделал вид, что её не было. Не сказал «ничего страшного» и не сказал «ты была неправа». Сказал: я понимаю, почему, и я верил, что ты разберёшься. И от этого «верил» больнее и лучше, чем от любого прощения.

— И ещё, — говорит он. — Мне жаль, что я исчез на два дня. Это было неправильно.

— Ты испугался.

— Я решил, что тебе безопаснее без меня. Это не одно и то же.

— Для меня — одно и то же, Вознесенский. Потому что результат одинаковый: я одна, а тебя нет.

Он замолкает. Рыжая полоса гаснет, и небо переходит в тёмно-синий, и первая звезда появляется над крышей дома напротив, маленькая и колючая.

— Я не буду больше так ошибаться, — говорит он тихо. Не с бравадой и не с обещанием, которое дают, чтобы успокоить, а с ровной уверенностью человека, который разобрал собственный сбой до последнего винта и собрал обратно. — Я не про... Приступы, как сегодня, я пока не могу это контролировать. Про то, что я пропал. Я понял, в чём была ошибка. Я её не повторю. Материал усвоен.

И я ему верю, верю безоговорочно, потому что он устроен иначе, его мозг работает как программа — записал, обработал, внедрил, и если он говорит «не повторю», значит, в его коде уже стоит новая строчка, и она будет выполняться с той же точностью, с которой выполняются все остальные.

— А я буду, — говорю, и голос выходит глуше, чем хотелось бы. — Я, в отличие от тебя, обычный человек, которому нужно пять раз наступить на грабли. Я не могу просто взять и выкорчевать то, что росло двадцать лет. Я буду срываться. Буду бить словами, рефлекторно, по привычке, потому что мой рот быстрее головы, и потом буду ненавидеть себя за каждое слово. Но я буду работать над этим. Мне просто нужно, чтобы ты это знал.

Он поворачивается ко мне, и в сумерках его глаза кажутся почти белыми, и в них нет ни обиды, ни тревоги, а есть что-то спокойное и устойчивое, как фундамент.

— Мне не больно от твоих слов, Марина.

Я смотрю на него и не понимаю, и он видит, что я не понимаю, и продолжает, медленнее, подбирая каждое слово с осторожностью.

— Мне больно от того, что я причинил тебе такую боль, которая заставила тебя сказать эти слова. Ты можешь говорить мне что угодно. Делай всё, что нужно, чтобы тебе было спокойнее. Срывайся, бей. Хоть кулаками. Я никуда не уйду. И сколько бы раз это ни повторилось, я буду ждать, пока ты вернёшься. Как пёс.

Мне одновременно хочется рассмеяться и разреветься, потому что он только что сравнил себя с собакой и сказал это голосом, в котором нет ни грамма жалости к себе, только констатация факта, и факт состоит в том, что двухметровый человек, который сегодня утром голыми руками вынес троих взрослых мужиков из моей жизни, стоит на балконе и говорит мне, что будет ждать, как пёс, столько, сколько нужно, и ему от этого не унизительно и не больно, ему от этого нормально, потому что он выбрал это осознанно.