— Это хорошие деньги.
— Это старт.
Она кивает и замолкает, и я думаю, что тема закрыта, но она поворачивается, и в глазах не цифры, а другое.
— А ты вообще к своему готовишься? У тебя пять раундов в основе. А ты весь день на мне.
— Мой бой — входной билет. Салихов взял тебя, потому что я в главном.
— Я в курсе, как это работает. Я спрашиваю не про это. Я спрашиваю, почему ты к своему бою относишься как к побочке.
— Потому что мне не нужно доказывать, что я умею драться. У меня есть имя и рейтинг. Тебе нужно попасть в систему, набрать очки, засветиться. Мой бой — инструмент.
— Ты выходишь против человека, который может сломать тебе челюсть. И называешь это инструментом.
— Я называю это приоритетами.
— А по-моему ты задвигаешь себя, Вознесенский. Я могу тренироваться автономно большую часть времени. Не хочу наблюдать, как тебя избивают на ринге.
Тишина. Мешок в углу покачивается от сквозняка.
— Можно... Можно перестроить график. Сместить блоки, которые требуют моего участия в одну точку — тогда у меня будет окно для полноценных тренировок.
— Вот и славно.
Она улыбается, и от этой улыбки мне жарко, и я поднимаюсь и иду к мешку, потому что мешок не улыбается и не пахнет моим шампунем.
Около восьми я говорю «хватит», и мы собираемся, и она идёт рядом к парковке, и между нами десять сантиметров, которые гудят от напряжения.
На мотоцикле обратно — город вечерний, тёплый, и её руки на моём животе, и в гарнитуре молчание, полное всем, что было за день и всем, что еще может быть. Я не тороплюсь, и одновременно мне хочется проскочить каждый светофор.
В лифте мы стоим по разные стороны кабины — между нами полтора метра. Она смотрит на меня, я смотрю на неё. Двери закрываются, кабина ползёт вверх и она делает шаг, и я делаю шаг, и последние сантиметры сокращаются сами, мои руки ложатся ей на талию, её руки мне на шею, и её рот находит мой, и я выдыхаю ей в губы, и от этого выдоха у нас обоих подкашиваются ноги.
До квартиры добираемся не отрываясь друг от друга, я попадаю ключом в замок вслепую, со второй попытки, пока она целует меня в угол челюсти так, что рука с ключом ходит ходуном. Вваливаемся в квартиру, Пегас влетает в прихожую, получает рассеянное «привет», считывает обстановку и возвращается на свой лежак.
Прижимаю её к стене в прихожей, и целую — жёстко и глубоко, и она отвечает на чистой ярости, прикусывает мне нижнюю губу до боли и тянет за волосы так, что вспыхивает всё тело от корней до поясницы, и меня уносит в ту зону, где тренерского голоса в голове уже нет и не будет.
Подхватываю за бёдра, она обвивает ноги вокруг моей талии, рот на моей шее, зубы на мочке уха, и у меня уходит земля из-под ног. Несу её в спальню, не помня дороги, потому что каждый раз, когда она проводит языком по моей коже, моя память стирается, и к порогу комнаты не остаётся ничего, кроме неё.