— Я пойду в душ, — говорит она, и в её голосе не информация, а оружие.
Я застываю, потому что картинка рисуется мгновенно, в деталях, и она видит, как мой взгляд уплывает, и видит, куда именно уплывает, и её рот изгибается медленной довольной и опасной улыбкой.
Яичницу спасти не удаётся. Делаю новую.
Она застегивает шлем сама — чёрно-зелёный, ядовитый, со змеиной головой — я проверяю, плотно ли сидит шлем и натяжение ремешка и киваю. Она садится за мной, и её руки обхватывают мой торс, и ладони забираются под куртку и под футболку к голой коже, и я дёргаюсь, потому что пальцы холодные, и в гарнитуре её смех.
— Ты специально?
— Прости, я не могу контролировать температуру своих рук.
Она кладет их поверх футболки.
— Верни.
— Ладно.
Город утренний и пустой, и двигатель гудит низким рокотом, и в гарнитуре её дыхание, и она прижимается ко мне всем телом — грудью к спине, бёдрами к бёдрам, — и мне хорошо так, что я не знаю, куда это поместить, потому что «хорошо» в моей системе всегда было довольно условным, а сейчас за моей спиной девушка, которая обнимает меня как человека, и дома в холодильнике стоит её обед, и вечером снова будут её руки и её запах и её смех в гарнитуре. И так может быть каждый день. Эта мысль проходит горячей волной от рёбер до горла, и я сжимаю руль, потому что руки дрожат, и в горле начинает першить.
— Ты чего?
— Мне хорошо. Не привык.
Пауза. Её пальцы на моём животе сжимаются крепче, и она прижимается плотнее к моей спине.
— Я тоже. Будем привыкать.
На стадионе — солнце низкое и оранжевое, роса на дорожке — она бежит, и в новых кроссовках стопа встаёт правильно, и тренер во мне отмечает это с профессиональным удовлетворением, а человек отмечает, как на четвёртом круге она обгоняет меня и оглядывается с оскалом, и утреннее солнце зажигает её глаза до золота, и я спотыкаюсь на ровном месте.
— Что, Вознесенский, не успеваешь?
Догоняю в три шага, финишируем плечом к плечу, и вместо замечаний о технике и дыхании я говорю:
— Ноги работают. Кроссовки подошли.
Она вытягивает ногу и крутит стопой, демонстрируя, и в её глазах насмешка и тепло.
— Спасибо за кроссовки, тренер.
— Инвестиция в результат.
— Конечно. Инвестиция.
В зале на лапах она бьёт чисто — джеб, кросс, и проворот бедра на хуке полный, и мощность левого в корпус выросла процентов на пятнадцать, и мне нужно думать именно об этом, а не о том, как она закусывает губу между сериями и как пот ползёт по её шее к ключицам. Между ударами она смотрит мне в глаза поверх лап, и в её зрачках не только спортивная агрессия — там ещё утренняя кухня и мои руки на её лице, и она бьёт следующий джеб с улыбкой, которой не должно быть на лице бойца в рабочей серии.