— Ложись. Я на диване.
Она поднимает голову и смотрит снизу, и в зелёных глазах сон и что-то открытое, без шипов.
— Спасибо.
— Ладно. Спи.
Я целую ее в лоб и выхожу, и стою перед дверью в тёмном коридоре и слушаю, как она ложится в мою постель, на мою подушку, и знание о том, что она там, делает воздух в квартире другим — гуще и теплее, будто отопление включили в июле.
Последние трое суток я спал в общей сложности часов восемь. Поезд, паром, её рот в тамбуре, её тело рядом с моим — и всё это живёт во мне ровным гулом, который не утихает ни на секунду, и от которого тело вибрирует как камертон. И если не успокоиться, сна не будет, я знаю заранее — мозг начнёт перебирать архив, а архив за последние дни пополнился материалом, которым фантазия может кормиться бесконечно.
Душ.
Включаю холодную и встаю под неё, и тело стягивается от температуры, и не успокаивается, потому что она за стеной, в моей постели, на моей подушке, и от подушки завтра будет пахнуть её волосами, и этого одного достаточно, чтобы холодная вода оказалась бесполезной. Стою, упёршись лбом в кафель, и вода бьёт между лопаток, и гул под рёбрами, ровный, как двигатель на холостых, не утихает.
Поезд, паром, самолёт. И между ними — тамбур.
Он возвращается сам, без разрешения, потому что архив пополнился, и мозг знает, где теперь лежит самое горячее. Её ледяные пальцы на моих скулах. То, как она целует — яростно, прикусывая. Звук, который вышел из меня, когда её рука нашла металл под футболкой, — низкий, незнакомый. Как она оседала у меня в руках, размягчалась, переставала драться и просто позволяла. Её открытое горло. Её губы.
Холодная вода не справляется. Я уже забыл, когда она справлялась с этим.
Переключаю на горячую. Пар поднимается, заполняет кабину, оседает на стекле, и тело наконец перестаёт бороться с температурой, и я закрываю глаза, и перестаю сопротивляться всему остальному тоже, потому что на это больше нет ни сил, ни смысла.
Ладонь скользит вниз по мокрому животу, и я позволяю телу взять то, чего оно требует. Жар изнутри и горячая вода сверху сливаются в одно, и мысли сужаются, теряют слова, остаётся только она: её пальцы в моих волосах, тянущие жёстко, до вспышек в глазах. Её выдох в мой рот, тихий и сломанный. Её тело подо мной и то, как вагон вжимал её в меня при каждом покачивании. Дыхание ломается, сбивается с ровного на рваное, и я упираюсь свободной ладонью в кафель, потому что колени перестают держать — так же, как тогда.
Напряжение нарастает медленно и неотвратимо, тугой пружиной от низа живота вверх по позвоночнику. Я отпускаю его, и оно проходит сквозь меня волной, выгибает, выбивает воздух, и я выдыхаю.