— Здесь плоско, — говорит он, не поднимая головы, водя подушечкой пальца по изгибу. — Нужна поддержка.
— Угу, — говорю, и голос выходит севшим, и он поднимает глаза от моей стопы и смотрит снизу вверх, и его зрачки расширены, и я вижу, что он понял, что со мной происходит, и вижу, что с ним происходит то же самое, и его пальцы на моей ноге замирают на долю секунды, и воздух между нами меняет плотность.
Он надевает кроссовок — новый, белый, невесомый — и шнурует, и его пальцы работают быстро, но на последнем перехлёсте шнурка он проводит костяшкой по косточке на моей щиколотке, и это движение не имеет никакого отношения к обуви, и у меня от этого бросает в жар от ступни до затылка.
— Встань, — говорит он, и я встаю и делаю шаг, и кроссовок сидит идеально, и мне хочется сказать что-то про обувь, но его лицо на уровне моих бёдер, и его руки по сторонам от моих колен, и он смотрит на меня снизу, и его глаза — тёмные и серьёзные и голодные — делают с моим телом вещи, от которых трудно стоять в бутике, где в трёх метрах от нас консультант разглядывает свой телефон.
Марат медленно поднимается во весь рост, и между нами сантиметров десять, и он смотрит сверху вниз, и его грудь вздымается чуть быстрее, чем должна, и его руки висят вдоль тела и пальцы сжаты.
— Удобно?
Я поспешно киваю, хотя даже не слышу вопроса. Мне просто хочется соглашаться со всем, о чем он спрашивает с такой интонацией.
— Берём, — говорит он консультанту, не отводя от меня глаз.
В самолёте переноска с Пегасом занимает третье сиденье в нашем ряду, и его колено упирается в спинку переднего сиденья, и его нога вытянута вбок и прижата к моей от бедра до щиколотки, и он не убирает её, и я не убираю свою.
За окном темно, город проваливается вниз, и свет в салоне тусклый, и мы в своём кармане из полутьмы и гула. Кладу ладонь на его руку на подлокотнике, и его пальцы раскрываются и пропускают мои и смыкаются, и его большой палец ведёт медленную дугу по тыльной стороне моей ладони, от костяшки к запястью и обратно, и от этого движения по руке поднимается тепло, которое идёт глубже и дальше, чем должно от простого касания, и я прислоняюсь головой к его плечу и закрываю глаза.
Его губы касаются моих волос, и тепло спускается по позвоночнику, и я поднимаю голову и смотрю на него, и его глаза без очков серые и тёмные в полутьме салона, с расширенными зрачками.
Целую его — медленно, накрыв его рот своим, и он отвечает не сразу, на выдохе, и его рука выпускает мою и ложится мне на шею, большой палец под ухом, пальцы в косах, и он притягивает меня ближе, и его рот вишневый на вкус, и внутри поднимается волна, от которой я не могу и не хочу дышать.