— Бабуль...
Я морщусь и мотаю головой.
— Не надо. Сейчас всё хорошо.
— Ах ты мелкая! — она бьет меня полотенцем, не больно. — Ладно, может не сейчас. Но расскажешь.
Киваю.
— Он хороший?
— Да.
— Откуда знаешь?
— Потому что он единственный человек, которого я подпускаю ближе, чем на вытянутую руку.
Бабушка молчит секунду и кивает.
За столом, когда Марат доедает третий кусок пирога с вишней, бабушка обхватывает кружку ладонями и говорит, глядя на него поверх пара:
— Любишь мою внучку?
Секунда — и мое лицо горит.
— Ба!..
— Да.
Без паузы и без заминки, без того расчёта, который я привыкла видеть в его глазах перед каждым ответом. Просто «да», и его глаза на бабушке, спокойные и открытые, и он не смотрит на меня, потому что говорит не мне, а ей, и это ответ на прямой вопрос, и он не умеет врать.
Кружка в моих руках горячая, и мне больно держать ее, и я не могу двинуться, чтобы поставить.
— Вот и славно, — говорит бабушка. — Будешь сало домашнее?
День проходит быстро, потому что бабушкин дом не отпускает — втягивает в себя, обволакивает запахами и голосами и тёплыми досками крыльца, на которых можно сидеть босиком и ни о чём не думать. Танька показывает Марату огород и соседских котят и сарай и речку за домами, и он ходит за ней и слушает, и кивает, и отвечает на каждый вопрос с серьёзностью, которая не снисходит и не притворяется. Бабушка наблюдает из-за занавески, и я ловлю её взгляд через окно, и она поднимает брови и кивает мне одобрительно, и от этого кивка у меня ощущение, что мне семь лет и я получила первую пятёрку.
К вечеру воздух густеет и остывает, и от реки тянет сыростью, и паром обратно уже через час, и время сжимается в комок, и я стараюсь не считать минуты, но считаю.
На крыльце присаживаюсь перед Танькой на корточки и беру её за руки.
— Я разберусь с документами и заберу тебя сразу после боя. Хорошо?
Танька кивает, и в её глазах нет сомнения, и от этого мне хочется стиснуть зубы, потому что я не знаю, как это сделать и с чего начать, и денег нет и юриста нет, и всё, что у меня есть, — слово, данное на деревенском крыльце. Но я разберусь. Я должна.
Бабушка обнимает меня долго и крепко и бормочет в ухо «береги себя, и парня береги», и Танька обнимает Пегаса, потом меня, потом — неожиданно — подходит к Марату и утыкается лбом ему в живот, быстро и застенчиво, и он замирает и опускает руку ей на макушку одним осторожным движением, и она убегает.
С причала они машут нам — бабушка в уютной растянутой кофте и Танька в мастерке, — и я стою на корме и смотрю, пока они не скрываются за поворотом.