Калитка скрипит на той же ноте, что скрипела когда я была маленькой, и мои ступни знают каждую выбоину на дорожке к крыльцу.
— Мои девочки!
Бабушка на крыльце, маленькая и крепкая, в фартуке с мукой на животе, потому что она пекла пирожки — конечно она пекла пирожки, она начала печь в ту секунду, когда Танька позвонила. Танька отпускает мою руку и летит через двор и врезается в бабушку, и бабушка ловит её и обнимает, и Танька плачет тихо и открыто, просто плачет, потому что здесь можно.
Я подхожу, и бабушка одной рукой притягивает меня, и от неё пахнет тестом и лавандовым мылом — антоним жареной картошки и дешёвого одеколона.
Бабушка отстраняется, и её глаза задерживаются на ссадине на моей скуле, на костяшках, сжимает мои щёки ладонями:
— Худая. Разберёмся.
И поворачивается к Марату.
Он стоит у калитки с Пегасом на поводке, а Пегас обнюхивает забор с энтузиазмом исследователя, открывшего новый континент. Бабушка идёт к нему, и она ему по середину груди, и запрокидывает голову и щурится с рабочим выражением женщины, оценивающей качество фарша.
— Марат, значит.
— Здравствуйте.
— Проходи. Разуйся на крыльце. Собаку можно, если чистая.
— Чистый. Пегас.
— Пегас, — повторяет бабушка с интонацией, которая означает «я приму к сведению, но окончательное решение о собаке в моём доме принимаю я».
На кухне — печь и стол с клеёнкой в васильках, и на столе выпечка, и запах такой плотный, что его можно есть ложкой. Бабушка наливает чай в глиняные кружки с откушенными краями и ставит перед Маратом, и кружка в его ладонях кажется напёрстком, и бабушка фыркает:
— Ручища-то. Тоже боец?
Марат кивает.
— Тренер.
Она смотрит на его руки так же, как на мои, и вздыхает.
Бабушка щурится и переводит взгляд на меня и обратно, и я знаю этот взгляд с детства — она складывает по кусочкам, по тому, что сказано и что нет.
— Ешь. Худой.
— Марат не худой, ба. У него мышцы.
— Мышцы мышцами, а щёки впалые.
Марат берёт пирожок с капустой, откусывает, и за фасадом проступает подлинное удивление человека, который не помнит, когда ел домашний пирог.
— Вкусно.
— А то.
Она стреляет в меня глазами.
— А ты чего расселась? Жених вон как уплетает. Ешь давай!
Бабуля кормит нас методично и безжалостно, и Марат ест всё, на что она указывает, без возражений, и я сижу напротив и мне больно и хорошо, потому что бабушка кормит его так же, как нас с Танькой каждый раз, когда нам улыбается у нее погостить.
Бабушка берёт меня за локоть и уводит к яблоне, подальше от Марата, который слушает Танькину лекцию о соседском коте.
— Рассказывай, что у вас произошло, чего планы поменялись?