— С тобой мои планы не работают, Марина. Не работали ни разу с первого дня. Я выстраиваю оборону, а потом ты делаешь вот это, — я чуть сжимаю её запястья, и она выдыхает, — и всё горит синим пламенем.
Она молчит, и её зрачки огромные и чёрные, и она слушает, и я говорю дальше, потому что если замолчу, поцелую её снова, а если поцелую — не остановлюсь.
— Проводница, пассажир, да кто угодно дернет за ручку, и нам останется секунд пять, прежде чем мы перестанем быть одни. И знаешь, что самое паршивое?
— Что?
— Что мне плевать. Что я не могу тебе отказать, я не хочу, и моё тело в полном твоём распоряжении и готово потакать любой твоей прихоти хоть в храме, хоть зале суда, — я прижимаюсь лбом к её виску и выдыхаю, и слова выходят хриплыми и тяжёлыми, — и единственное, что сейчас стоит между нами и тем, к чему мы оба идём, — это остатки моих аналитических способностей, которых, если честно, осталось на пару минут, потому что ты делаешь то, что ты делаешь, и у меня в голове вместо мыслей белый шум.
Она дёргает запястья, проверяя хватку, и я держу, не сильно, но ощутимо, и по её телу проходит дрожь, и выражение на лице меняется из вызова в растерянность, из растерянности в любопытство, и в этом любопытстве живёт нечто непривычное для нас обоих.
— И ты хочешь, чтобы я тебя пожалела? — спрашивает она тихо, и её голос стал другим, ниже и мягче, без привычных шипов.
— Нет. Хочу, чтобы ты знала, на чём это всё держится. На тонкой, стремительно истончающейся ниточке здравого смысла, которую ты перережешь, если сделаешь ещё хоть что-нибудь. Мне нужно, чтобы ты это понимала, прежде чем мы продолжим.
Тишина. Стук колёс и наше дыхание.
Она смотрит на меня долгую секунду, и по её лицу проходит нечто серьёзное и медленное, и я вижу, как она впускает мои слова, и принимает их, и злится на то, что они правильные, и злится на то, что не может с этим поспорить.
— Вознесенский, ты издеваешься.
— Да.
И я целую её — наконец, глубоко и медленно, вкладывая в этот поцелуй всё, чего не дал словами, и прижимаю её к стене, и её пальцы в моих сжимаются до хруста, и я чувствую, как её дыхание замедляется и становится глубже, и моё тоже, и мы дышим в одном ритме, и вагон качает нас, и железный пол дрожит под ногами. Мне хорошо так, что страшно, потому что между этим «хорошо» и потерей контроля нет расстояния, но впервые мне не нужен контроль — мне нужен её вдох в моём рту и её пальцы в моих пальцах и её тело вдоль моего, и этого достаточно и невыносимо мало одновременно.
Разжимаю руки. Она опускает ладони мне на грудь, и я вижу белые следы от моих пальцев на её запястьях, и наклоняюсь и целую один из них, и её рука вздрагивает.