Закрываю за собой дверь. Щелчок замка отсекает вагонный гул, и в тамбуре остаёмся мы, и железный грохот, и полоса жёлтого фонаря, которая бежит по полу и по стене и исчезает.
Она не оборачивается.
— Мне нужен был воздух, — бросает сдавленным голосом, и стоит лицом к чёрному стеклу, за которым ничего, кроме несущейся темноты и редких огней, которые мажут по её отражению и гаснут.
— Здесь нет воздуха. Здесь железо и мазут.
Она оборачивается, и я вижу красные мокрые глаза и вздёрнутый подбородок и злое лицо, с которым ее поймали в момент уязвимости, и она смотрит снизу вверх с вызовом, будто это я виноват в её слезах и будто она готова мне за них врезать, и от этого лица у меня останавливается мыслительный процесс, потому что оно мокрое и злое и открытое одновременно, и я не знаю, что делать с открытым лицом Марины Фаттаховой.
Два шага. Тамбур маленький.
Мои ладони ложатся на металл стены по сторонам от её головы, и холод проходит через ладони вверх по предплечьям, и она не отшатывается и не уклоняется, а стоит и смотрит мне в глаза, и я наклоняюсь медленно, давая ей время уйти или ударить, и касаюсь губами мокрой полоски на её скуле — там, где не высохла слеза — и замираю, потому что под губами чувствую, как бьётся жилка на её виске, мелко и часто, и эта жилка говорит мне больше, чем любые слова.
Веду губами ниже, к углу рта, и останавливаюсь, потому что мне нужно, чтобы последний миллиметр она сократила сама.
Она приподнимается на носки и берёт моё лицо обеими руками, и пальцы у неё ледяные, а хватка жёсткая, и её рот находит мой, и я ловлю её выдох, горячий и рваный, который обжигает мне нёбо и проходит через грудную клетку до позвоночника. Мои руки соскальзывают с металла на её талию, и под тонкой тканью футболки я нахожу каждое ребро и каждый вдох.
Она целует так, как бьёт — на чистой ярости, прикусывая мне нижнюю губу ощутимо и не нежно, и звук, который выходит из моего горла, низкий и хриплый, удивляет меня самого, потому что я его никогда не слышал. Её пальцы сжимаются на моих скулах, и ногти впиваются в кожу за ушами, и я тяну её ближе за талию и целую глубже, вкладывая в поцелуй то, чего не вложил в слова за весь вечер, и она отвечает так, будто ей мало, и мне мало, и вагон качает нас, и каждое покачивание вжимает её в меня, и я перестаю различать, где тряска поезда, а где дрожь.
Я замедляюсь. Перехватываю её затылок ладонью и меняю угол, и она на секунду сопротивляется, пытаясь вернуть свой яростный ритм, но я веду — губами по нижней губе, медленно, и потом глубже, и медленнее, и её хватка на моих скулах слабеет, и пальцы соскальзывают мне на шею, и она выдыхает в мой рот, тихо и сломанно, звук, от которого у меня подгибаются колени.