Марина шевелится, открывает рот, чтобы сказать что-то, и закрывает, и стискивает зубы, и на её шее натягиваются жилы от усилия.
— Когда его не стало, сдерживать стало некому. Злость вышла наружу целиком, и я лез в драки, в которых десятилетний ребёнок не мог победить, — и побеждал, потому что никто не ожидал, как далеко я готов зайти. Для них это была драка. Для меня — тоннель без поворотов, в конце которого не победа, а уничтожение. И я не знал, как остановиться.
— Тебя не забирали? — спрашивает Марина, и вопрос практичный и конкретный, и я благодарен ей за это.
— Комиссии. Мать вызывали. Учителя боялись. Мать тоже, я видел каждый раз, когда она приезжала и находила меня с разбитым лицом. В её глазах никогда не было злости, только страх перед тем, во что превратился её ребёнок. — Помолчал. — Отец решил, что возьмется за меня. Стал тренировать. Появилась дисциплина. Но злость никуда не делась, потому что он был одной из ее причин. Он пил, и от него разило тем же перегаром, что и в день, когда Артём утонул, и каждый раз, когда он орал команды, я представлял его лицо под перчаткой.
— Он плохо с тобой обращался? — Таня, и в её голосе настороженность ребёнка, который умеет распознавать определённые вещи.
— Ему было на меня плевать. Не бил, не кричал. Просто — плевать. Я был проект, инструмент, бойцовский пёс, который должен обслуживать его амбиции.
Пауза. Поезд прошёл стрелку, и вагон качнуло, и лампа над столиком мигнула.
— Мне было пятнадцать. Бой, обычный, юношеский. Я вёл по очкам, всё под контролем. И отец крикнул из угла: «добивай».
Голос садится, и я откашливаюсь.
— Меня сорвало. Я не помню деталей, помню только пульс в ушах и кровь, свою и чужую, и лицо парня, которое менялось от моих ударов, и руки рефери на моих плечах, и то, как трудно было остановиться, потому что тоннель не кончался, и в конце тоннеля не было ничего, кроме черноты, и я бил в эту черноту, а попадал в живого человека. Потом в раздевалке у меня тряслись руки, а отец ходил взад-вперед и говорил о том, что будут проблемы с законом, что я его подставил, и что нужно улаживать дела, и в его голосе не было ничего про меня и ничего про парня, которого увезли на скорой, только расчёт и досада. Ему было плевать. На меня, на того парня, на всё. Кроме того что пёс сорвался с цепи и создал неудобство.
— Козёл, — произносит Таня сверху, чётко и убеждённо.
Смотрю на неё, и уголок рта дергается.
— Да. Козёл.
— И что дальше? — подает голос Марина.
Я молчу, вспоминая тот день.
— Мне казалось, что я тону. Вокруг вода, и меня не слышат, и воздуха нет, и меня утягивает все глубже и глубже. Чувство, что не можешь дышать, но и захлебнуться не можешь. И просто продолжаешь существовать в удушье. И тогда пришёл Миша.