К концу третьего разбора Таня заканчивает последнюю косичку и отодвигается, и Марина проводит ладонью по голове, проверяя натяжение. Таня залазит наверх, тянет руки вниз, и я поднимаю пса, который мнется с лапы на лапу задрав голову. Пегас тут же подползает ей под бок, и через десять минут оба спят — собачий нос в детской ладони, медведь прижат к груди.
Марина поднимается, укрывает сестру одеялом, поправляет подушку и проверяет перила, затем садится напротив.
И купе становится другим. Нижний свет выключен, горит только лампа над столиком, жёлтая и тёплая, и её лицо в этом свете мягче, и тени от ресниц лежат на скулах, и за окном чёрное поле с редкими огнями, и стук колёс заполняет пространство вибрацией, входящей через подошвы.
Она обхватывает колено руками, и футболка ей велика и сползает с плеча, обнажая ключицу и лямку топа. Я не смотрю на это плечо. Безуспешно.
Достаю из рюкзака книгу — старую, затёртую, «Бойцовский клуб», которую я прочитал в пятнадцать и перечитывал раз шесть, не потому что великая, а потому что она была первой, где то, как автор мыслит, было знакомо и понятно. Переплёт разваливается, и когда я раскрываю её на середине, из страниц выскальзывает фотография и планирует на столик между нашими кружками лицевой стороной вверх.
Марина берёт её.
Глянцевый снимок с загнутым углом, выгоревший до акварельной бледности: семья у моря, южное солнце, белый песок. Мужчина и женщина по краям, молодые и загорелые, отцовская рука на материнском плече, и между ними два мальчика лет десяти с белыми головами, одинаковых ростом, и на этом сходство заканчивается. Левый — в очках в металлической оправе, мягкая улыбка, аккуратная стрижка, майка заправлена в шорты, смотрит в камеру так, будто хочет, чтобы фотографу было удобно. Правый — босой, взъерошенный, острое лицо с подбородком вперёд, ободранные коленки, и вместо улыбки оскал мальчишки, который только что откуда-то слез или собирается куда-то залезть, и на камеру ему плевать.
Марина держит фотографию и молчит. Её взгляд идёт от мальчика в очках к взъерошенному и обратно, потом она разглядывает родителей, потом медленно поднимает глаза на меня. Вопрос есть, но она его не задаёт. Молчит и ждёт, и её молчание не давит — просто открытая дверь, в которую можно войти, а можно пройти мимо.
Забираю фотографию мягко, за край. Смотрю на два лица, и впервые за двенадцать лет не чувствую привычного спазма в горле, а чувствую необходимость, простую, человеческую. Рассказать ей. Поделиться. Высказаться.
— Артём. Мой брат-близнец.