Марат стоит рядом, и его молчание не пустое.
— Дэн, — говорит он, глядя на воду. — Потомственный юрист. У него отец нотариус. Если хочешь, я попрошу его помочь.
Первое, что поднимается, — привычная волна. Не надо, сама, не нужна подачка, каждая услуга — поводок, каждое «я помогу» — счёт, который потом предъявят.
Но это он, Марат, который выбрал самолет, и который сказал бабушке «да» без раздумий. И если есть человек, чья помощь не станет долгом, то он стоит рядом и ждёт ответа.
— Это было бы здорово.
Он кивает коротко, и я вижу, как уходит напряжение из его плеч, и понимаю, что он готовился к отказу и уже подбирал формулировку, которая позволила бы предложить ещё раз, но обернув все в прагматику.
— Она мне нравится, — говорит он. — Твоя бабушка.
— Конечно, она столько пирожков в тебя запихала. И как в тебе места хватило?
Он хмыкает.
— Она не ведет себя так с чужими людьми. Считай, ты принят в семью.
Он отворачивается к воде, и его уши розовеют, и я жадно наблюдаю этот процесс, потому что заставить краснеть двухметрового бойца — отдельный вид удовольствия, к которому я планирую пристраститься.
В аэропорту Пегас дремлет в переноске у ног консультанта на стойке проката багажных тележек, пока Марат тащит меня мимо зоны вылета к магазинам, и я не успеваю спросить куда, потому что его рука на моём запястье ведёт уверенно и безапелляционно, и мы останавливаемся перед витриной спортивного бутика.
— Нет, — говорю сразу.
— Я не спрашивал.
— Я не могу это принять.
— У тебя стоптанные подошвы, амортизация умерла задолго до нашего знакомства. Зная тебя, можно сказать, что ты носишь обувь пока подошва не протрется до дыр, и если ты травмируешь стопы, я буду виноват, что не настоял.
Он говорит это тренерским голосом, ровным и безличным, и именно поэтому я иду за ним внутрь.
Он разговаривает с консультантом на языке, которого я не понимаю — пронация, дропы, пластины, — и через минуту перед нами три коробки, и он опускается на одно колено у низкой скамейки и говорит «давай ногу» голосом, от которого у меня сжимается живот, потому что этот голос не тренерский, и он сам, кажется, не замечает, что переключился.
Его пальцы расшнуровывают мой старый кроссовок и стягивают его бережно, и ладонь ложится мне под пятку, и от этого прикосновения — его большая горячая ладонь, обхватившая мою стопу — по ноге поднимается волна, и я вцепляюсь в край скамейки, потому что он стоит на одном колене передо мной и держит мою ногу обеими руками, и если я протяну руку, то коснусь его волос, и его пальцы скользят от пятки к своду стопы, проверяя что-то, и я не знаю, что именно он проверяет, но моё тело знает другое — знает его руки и их тепло и их вес, и от лёгкого нажатия его большого пальца на свод стопы у меня темнеет в глазах на секунду.