Потом — тишина.
Вода течёт по плечам, по спине, и гул опускается до фонового, почти неслышного, и тело отпускает по-настоящему. Можно дышать. Дыхание выравнивается само, медленно, глубоко. И мысли больше не сворачивают каждые десять секунд к её рту, и её рукам, и её голосу — они текут ровные и тёплые, и нет ни черного, ни серого, а есть только зелёный, и тепло, и знание, что она в безопасности, через стену, в моей постели, рядом.
Стою ещё долго, пока кожа не привыкает к температуре и вода не начинает казаться прохладной. Выключаю.
Диван. Пегас перебирается мне на живот, тёплый и тяжёлый, утыкается носом в локоть. Ноги свисают с подлокотника. За окном гудит ночной город, далеко и безобидно.
Засыпаю за минуту.
Просыпаюсь в шесть, на автомате. Пегас, улица, вода, корм. Дверь спальни закрыта, и я иду на кухню и начинаю ритуал: гречка — промыть и залить один к двум, курица — нарезать ровными кусками и обжарить без масла, контейнер на обед с отдельными секциями для белка и гарнира и салата, и всё по граммам. На завтрак омлет, три яйца, щепотка соли, средний огонь. Хлеб и масло.
Стою спиной к коридору и помешиваю яичницу и не слышу шагов, потому что она двигается бесшумно — навык, выработанный в доме, где звук привлекал нежелательное внимание.
Её руки обхватывают меня сзади, ладони скользят под край футболки и находят кожу, и она прижимается щекой к моей спине, и всё — каждый алгоритм, каждая система, каждый предохранитель — вырубается рывком, без предупреждения, и остаётся только её тепло и её пальцы на моём животе, и моё тело решает всё за меня быстрее, чем сознание успевает вмешаться.
Разворачиваюсь. Лопатка летит на столешницу. Она стоит в одной футболке, глаза сонные и зелёные и без единого шипа, и на щеке отпечаток подушки, и я беру её лицо в ладони и целую — не нежно и не медленно, а голодно, потому что я все утро пытался не думать о ней и думал только о ней, и её рот открывается навстречу, горячий и мягкий со сна, и она тянет меня за футболку на груди обоими кулаками, и звук, который она издаёт — низкий сонный стон мне в губы, — проходит по позвоночнику и выключает последний работающий участок.
Разворачиваю её спиной к стене рядом с холодильником, и её затылок мягко касается поверхности, и я целую её шею и нахожу место, где в тамбуре оставил след, и провожу по нему языком, и она запрокидывает голову.
— Яичница.
— Плевать.
— Горит.
— Плевать.
Она смеётся мне в ухо, тёплым хриплым смехом, от которого темнеет в глазах. Отрываюсь — с усилием, которое заслуживает отдельной записи в учебниках, — снимаю сковороду с огня не глядя, и она стоит у стены с розовыми щеками и растрёпанными волосами и улыбается так, как не улыбалась при мне ни разу: лениво, утренне, без доспехов.