Вечерами мы приезжаем домой, и всё как обычно: он на кухне, я в душе, ужин, разбор видео, «спокойной ночи» и двадцать сантиметров воздуха, которые ни один из нас не сокращает.
В один из таких вечеров я мою голову и сушу волосы, и они ложатся тяжёлыми волнами на плечи, и я сажусь на диван и верчу в руках резинку и думаю о том, что Танька обычно заплетала мне косички, садясь сзади на кровати, и что завтра тренировка и волосы нужно убрать, а мои руки не дотягиваются до затылка под нужным углом и никогда не дотягивались, потому что у меня плечи бойца, а не гимнастки.
Марат смотрит на меня поверх книги.
— Давай помогу.
Поднимаю на него глаза, и он кивает на мои волосы тем спокойным практичным движением, которым указывает на мешок или на лапы, будто заплести двадцать тугих косичек — рутинная задача вроде разбора комбинации.
— Ты умеешь?
— Нет. Но я быстро учусь.
Сажусь на пол между его ног спиной к дивану, и его колени по сторонам от моих плеч, и Пегас на своём месте следит за нами приоткрытым глазом. Марат берёт телефон, находит видео, ставит на паузу, смотрит, потом берёт прядь, осторожно, двумя пальцами, и начинает делить на три части.
— Не больно?
— Нет. Можно туже.
Он затягивает чуть сильнее, и его пальцы в моих волосах, неловкие и тёплые, перебирают пряди медленно, сверяясь с экраном после каждого перехлёста, и первая косичка выходит кривой и рыхлой, и он хмурится и расплетает молча и начинает заново, и вторая лучше, и третья ещё лучше, потому что его руки учатся быстро.
— Тут узел, — говорит он тихо и распутывает кончиками пальцев, не тянет и не дёргает, и мне хочется закрыть глаза и прижаться затылком к его колену и слушать его дыхание, и я закрываю глаза и прижимаюсь, и он замирает на секунду и продолжает плести.
Коса за косой ложится ровно и туго, и его пальцы в моих волосах обретают ритм, и телевизор гудит, и Пегас вздыхает во сне, и мне тепло и спокойно и невыносимо хорошо, и каждое его прикосновение к коже головы отзывается глубже, чем должно, спускается по шее и по позвоночнику и оседает внизу живота, и я сижу тихо и позволяю ему заплетать, потому что это не нарушает наш уговор, потому что это забота.
Но моё тело не различает контекст, моё тело знает только его пальцы и их тепло.
— Последняя, — говорит он и завязывает резинку, и его пальцы скользят по готовой косичке вниз, проверяя натяжение, и задевают шею, и по коже проходит волна мурашек, и я знаю, что он видит, потому что его рука замирает в воздухе, и он убирает её и откидывается на спинку.
— Нормально?
Провожу ладонью по голове. Ровно и туго, не хуже Танькиных, просто в другом ритме. Он точнее и осторожнее, и в нём больше сверок с инструкцией и меньше уверенности, и от этой неуверенности мне больнее и лучше, чем от идеальной работы.