Мать садится на переднее сиденье. Сегодня она не похожа на ту женщину, которая красила губы на переднем сиденье логана. Она серая, руки сцеплены на коленях, на сумке, глаза уставшие.
— Здравствуйте, — говорит она тихо.
Марина не оборачивается, и её затылок с тугими косичками неподвижен. Мать скользит глазами по зеркалу заднего вида — по дочери, по мне, задерживается на моей ладони поверх Марининой, и отворачивается к лобовому стеклу.
— Игорь поправляется.
— Мне похуй.
Слово падает в салон тяжело. Санёк чуть двигает плечами.
Мать молчит, потом ещё тише:
— Он не доставит проблем.
Марина чуть поворачивает голову — не к матери, а вбок, на градус, достаточный, чтобы показать, что слышала. Кивает коротко.
В кабинете пахнет кофе и кожей. Аркадий Борисович высокий, худощавый, с ямочками на щеках, из которых он передал сыну только одну, и с рукопожатием, от которого понятно, откуда у Дэна хватка. Дэн стоит у стола с видом рабочей компетентности, без лишних слов. Режим юриста, в котором он делается почти неузнаваемым.
Документы уже готовы. Мать берёт ручку, и я замечаю, что её пальцы не дрожат. Ожидал колебания, хотя бы паузы, но она подписывает документы ровно и быстро, будто решение было принято задолго до этого кабинета, может, в тот день, когда вернулась домой и нашла три воняющих мешка мяса воняющим перегаром в своей квартире.
Печать. Звук проходит по комнате как щелчок, после которого воздух меняет плотность.
Дэн передаёт бумагу. Марина берёт её обеими руками, и я вижу, как пальцы мелко вибрируют по краю листа.
Мать стоит у двери и смотрит на Марину долгим взглядом, в котором нет слов и нет права на слова. Её рот приоткрывается и закрывается, губы формируют начало чего-то и отпускают. Марина не поднимает головы от бумаги. Мать переводит глаза на меня — быстро, на секунду, — и в них мелькает что-то, что я не берусь разбирать. Она поворачивается к двери.
— Я могу подвезти. — говорит Санёк, и в его голосе обычная вежливость.
— Спасибо, сама доберусь.
Шаги уходят по лестнице вниз.
Плечи Марины опускаются, и я слышу выдох с тихим дрожащим смешком на конце, и она поднимает на меня мокрые зелёные глаза и смеётся, коротко и рвано, прижимая бумагу к груди.
На выходе из кабинета Дэн придерживает дверь и говорит, уже без юридической интонации, обычным своим голосом:
— Так, Маратик, тебя неделю не видно, ты пропал из чата, Санёк обижается, а на гаражах сейчас все и мангал уже разожгли, так что вы едете. И сегодня воскресенье, так что не отмажетесь.
Марина, всё ещё прижимающая доверенность к груди, поднимает на меня глаза — быстрый, считывающий взгляд, в котором вопрос, который она не задаёт вслух, но который я читаю по тому, как чуть отклоняется её корпус и как каменеют плечи: хочу ли я, чтобы она ехала, хочу ли я показывать ее остальным.