Стою под водой, и тело реагирует раньше, чем я успеваю остановить. От одного воспоминания. Руки упираются в стену, голова опущена, вода бьёт в затылок, и я мог бы остановить, мог бы переключить, мог бы. Холодная вода, дыхательная техника, мысленный счёт. Но не останавливаю, потому что в голове она у зеркала, и её спина в моей груди, и она ведёт рукой по своему животу и говорит: «Представь, что я трогаю себя в соседнем помещении».
Рука опускается. Обхватывает. Движение привычное, функциональное: разрядка, гигиена, протокол. Но ничего привычного нет, потому что перед закрытыми глазами не абстракция, а она: зелёные глаза снизу вверх, зрачки огромные, румянец по скулам, и губа прикушена, и голос хриплый. «Мне нужно больше», — и тело идёт навстречу моей руке, и я чувствую, какая она горячая, и тесная, и мокрая, и как её дыхание обрывается, и как она произносит моё имя во сне голосом, от которого у меня останавливается мозг.
Быстро. Жёстко. Без нежности, без растяжки, прямо, коротко, и тело сводит так, что я бью кулаком в стену, и звук глухой, и вода течёт, и я стою, упёршись лбом в кафель, и дышу, и внутри — не пустота, не облегчение.
Мерзость.
Тошнотворная, вязкая мерзость, которая поднимается из живота и заполняет грудную клетку, и от неё не помогает холодная вода, не помогает дыхание, не помогает ничего. Потому что я только что кончил, думая о женщине, которая вчера смотрела на меня как на самое страшное чудовище в своей жизни. Женщине, страх которой живет через стену, которую использовали, которая не могла прикоснуться к собственному телу, — и я стою в душе и фантазирую о том, как она стонет от моих пальцев, и мне от этого хорошо, и от этого «хорошо» хочется содрать с себя кожу.
Я тот же. Те руки и эти руки — одни и те же. Руки, которые бьют лежачего, и руки, которые трогают её, и руки, которые трогают себя, думая о ней, — все мои. Один человек. Человек, которого она боится. Правильно боится.
Выключаю воду. Стою. Вода стекает на пол. Не двигаюсь.
Через три минуты вытираюсь. Одеваюсь. Выхожу.
Пегас ждёт у двери, крутит хвостом. Вывожу его во двор.
Утро тёплое, солнце низкое, золотое, свет ложится на траву, и пахнет скошенным газоном, и где-то поёт птица, и Пегас носится по лужайке, гоняет голубей, приносит палку, которую никто не бросал. Бросаю ему. Он приносит снова. Бросаю. Приносит.
По всем объективным параметрам — прекрасное утро. Тёплое. Тихое. Зелёное. Утро, в которое можно стоять на траве с собакой и чувствовать, что мир в порядке. Я фиксирую параметры: солнце — да, тепло — да, птицы — да, собака — да. Всё на месте. Всё работает. Всё идеально.