— Что бы ты чувствовал, — голос выходит тише, чем я хотела, шёпот, в котором нет вызова, нет игры, только правда, — если бы знал, что прямо сейчас я трогаю себя в соседнем помещении?
Тишина. Грудь за моей спиной замирает на вдохе и не отпускает. Три удара моего сердца. Четыре.
— Я бы сошёл с ума.
Его голос на последнем слове уходит так глубоко, что я чувствую вибрацию лопаткой, через его грудь. И внутри поднимается горячая, отчаянная волна — сказать, объяснить, чтобы он понял, что я в этом состоянии схождения с ума нахожусь перманентно.
— Все сложнее, правда? Вот что со мной происходит. И я не преувеличиваю. И не додумываю, я видела достаточно...
Из его горла поднимается звук — низкий, горловой, вибрирующий, от которого у меня сжимается живот и пальцы поджимаются в кроссовках. В зеркале мы — моя спина у него на груди, его подбородок над моей макушкой, и его лицо открытое и тёмное, без единого расчёта, — и мне так хорошо, так невозможно хорошо, что на секунду я забываю, где нахожусь.
— Слышь, тренер.
Костян. Голос из-за ринга. После того, что Марат сделал, можно было ожидать, что он станет осторожнее. Но Костян устроен иначе: страх у него бродит, как пиво, и через неделю перегорает в обиду, а обида — в наглость.
— Может, и на других время потратишь. Фаттахова со скакалкой и без тебя разберётся. Или ты в ее персональные массажисты подался?
Включаюсь на автомате:
— Костя, тебе в детстве мало внимания давали? Или много, но не того?
— Зато тебе дают нормально. Тренер прям вкладывается, с душой.
Тело Марата уходит из-за моей спины. Шаг назад — вместо его груди холодный воздух — и я оборачиваюсь и вижу его лицо, и у меня холодеет затылок.
Маска на месте. Мягкая улыбка, приветливые глаза, вежливый наклон головы. Но маска натянута наспех и расползается по краям.
— Хорошо, Костя. Поднимайся на ринг. Посмотрим на твою технику.
Голос ровный. Доброжелательный. Тренерский.
Поворачивается ко мне и снимает очки. Протягивает. Я беру машинально, и его пальцы не дрожат, и он смотрит на меня секунду без линз — голое лицо, белые волосы, серые глаза, в которых тихо и страшно, — и отворачивается, и идёт к рингу пружинистой мягкой походкой, перелезает через канаты, встаёт в центре.
Костян поднимается. Осторожнее, чем раньше, — после защемленного нерва что-то в нём всё-таки сдвинулось, — но ухмылка на месте, потому что ухмылка для Костяна то же, что злость для меня: броня, которую носишь так долго, что забываешь снять. Натягивает перчатки. Марат — без перчаток, в одних бинтах. Руки опущены вдоль тела. Открытая стойка.