Пауза. Он сглатывает. Его взгляд в зеркале соскальзывает с моих плеч.
— Линия от плеча вверх одновременно крепкая и плавная, я её фиксирую каждый раз, когда ты поворачиваешь голову. Мешает. И ключицы — когда поднимаешь руки в стойке, они проступают, и между ними впадина, и она мешает вести записи тоже. Может быть, потому что на ней задерживается пот, и мозг фиксируется на каплях.
Голос ниже на полтона. Он ещё цепляется за структуру, но структура расползается под его собственными словами, и он не затыкает дыры, а проваливается в них.
— Глаза нестабильные. Цвет. В нейтральном состоянии — средняя насыщенность. Когда злишься, радужка светлеет и пигмент становится ярче. И мне нравится, когда ты злишься. Ты как оголенный провод, самое честное, что я видел.
Замолкает на секунду. Его челюсть двигается, будто он перекусывает что-то изнутри. Когда продолжает, тренерского каркаса в голосе не осталось.
— У тебя низкий голос. Не грубый, а такой... Обволакивающий. Когда ты огрызаешься, он садится ещё ниже и становится хриплым. И у тебя нестандартное лицо, красивое. Очень. Особенно когда злишься. Самое красивое. И когда смущаешься. И когда смущаешься и злишься одновременно. И когда расслаблена, совсем расслаблена — это бывает редко, может два раза за всё время видел — у тебя уходит вот эта складка между бровей, и лицо становится другим, мягче, и в эти моменты мне трудно находиться в помещении. А когда смеешься, все мысли останавливаются.
Я таю. Медленно, от макушки вниз, позвонок за позвонком. Он начал с процентов жировой прослойки, а закончил тем, как на него влияет мой смех. И он не заметил, как перешёл границу, потому что для его мозга это были данные, данные, данные — а потом данные стали мной, и он запнулся, и голос ушёл на дно. И это после того, что он сказал мне двадцать минут назад — после «гигантского чувства», после «захлёбываюсь», — и у меня мокрые ладони, и я вытираю их о штаны, и мне плевать, как это выглядит.
Кладу ладонь себе на живот. Пресс под пальцами горячий от тренировки. Веду руку вниз, медленно, по полоске кожи между топом и поясом штанов, и смотрю на него в зеркало. Его взгляд падает за моей рукой — зрачки расширяются, съедая серую радужку.
— А теперь представь, что я снимаю напряжение. В душе. Одна.
Его глаза мутнеют. Он подаётся вперёд — не шаг, движение корпуса, непроизвольное, — и его грудь упирается в мою спину, и я чувствую, как его дыхание ломается, проходит по моим волосам рваным горячим толчком, и грудная клетка за моей спиной ходит тяжело и неровно. Он стоит вплотную, и не касается.