Жар поднимается от шеи, и я знаю, что она видит, как краснеют кончики ушей.
— Это не одно и то же. Я хочу этого и я знаю, чего я хочу. Мне нравится твой вкус, мне нравятся звуки, которые ты издаёшь, и вид оттуда открывается замечательный.
— Чем это отличается от моего «хочу попробовать»?
Я открываю рот и закрываю. Она приподнимает бровь, рассечённую, с тонким розовым шрамом, и ждёт, и в её ожидании нет нетерпения, только спокойная уверенность человека, который знает, что выиграет спор, и даёт противнику время осознать это самостоятельно.
— Ты никогда этого не делала, — говорю наконец. — В этом отличие.
Она прикусывает кожу у меня на плече, коротко, ощутимо, и её зубы оставляют влажный тёплый отпечаток, который остывает медленно.
— Я виновата в том, что в моём рту не было ни одного члена? Или в том, что твой язык побывал в других женщинах?
Я молчу.
Не потому что нечего сказать. Потому что всё, что я могу сказать, будет неточно. Другие женщины — это данные, которые мой мозг хранит в архиве с пометкой «завершено». Механика: цель — удовольствие партнёра, исполнение — корректное, эмоциональный отклик — около нуля. Я делал всё правильно и не чувствовал ничего, и они чувствовали это и уходили, и правильно делали.
С Мариной я опускаюсь на колени не потому что это технически эффективный способ довести женщину до оргазма, а потому что её вкус на моём языке и её пальцы в моих волосах и её стон, обрывающийся на пике, — это самый вкусный корм для моего тела и мозга. Это не цель и не задача. Это голод, который не гаснет, и каждый раз, когда она кончает, я хочу снова, и это желание не поддаётся логике.
Но объяснять это — значит четче обозначить разницу в опыте, а разница в опыте — это территория, на которой она может почувствовать себя неуверенно, и я скорее откушу себе язык, чем допущу это.
Она считывает мою тишину быстрее, чем я успеваю сформулировать мысли.
— Всё хорошо, — говорит она ровно и кладёт ладонь мне на грудь, туда, где сердце. — Вряд ли я бы кончила столько раз, если бы у тебя не было опыта, Вознесенский. У меня нет претензий.
Я выдыхаю. Смотрю на неё. Она лежит на моей груди — спокойная, тёплая, с лёгкой усмешкой в уголках глаз, и её ладонь на моей груди, и она дышит со мной в такт, и у меня слабеет защита.
— Я знаю, что у тебя нет претензий. — говорю медленно. — Ты снова манипулируешь. Ставишь меня в неловкое положение ради собственных интересов.
— Именно. И мои интересы — твой член. — Она приподнимается, и её волосы скользят по моей коже, оставляя щекочущий след от груди до живота, и мурашки идут следом, и мышцы сокращаются под её взглядом.