Когда она возвращается с жёлтой строительной рулеткой в руке, я уже полностью эрегирован, и скрывать это бессмысленно, и я не скрываю.

Она останавливается в дверном проёме. Опускает взгляд. Её губы раздвигаются в улыбке, медленной и жадной, и она довольно хмыкает.

— Очень к месту.

Садится на кровать, разматывает ленту с деловитостью бригадира на стройке, и контраст между её голым телом и рабочим жестом работает по какому-то нерву, и хочется одновременно смеяться и притянуть её к себе.

— Держи.

Я вздыхаю. Прижимаю начало ленты к основанию. Она вытягивает ленту вертикально, и придерживает член в нужном положении, и ее пальцы почти касаются головки, и от одного этого «почти», от тепла её руки в сантиметре от чувствительной кожи, у меня дёргаются мышцы живота и член дёргается тоже, и она чувствует это и закусывает губу.

— И правда восемнадцать. — Она смотрит на ленту, потом на меня, потом снова на ленту. — Ты что, калькулятор? Как можно на глаз определить?

— Я и углы, под которыми ты бьёшь, на глаз определяю.

— Монстр. Это же буквально наша разница в росте! Вознесенский, между нашими макушками — твой член! — Она сматывает ленту, но не убирает руку, и её пальцы остаются рядом, и в её глазах мелькает новая мысль, и я вижу, как она формируется, и жду. — Погоди. Это в меня столько входит? Полностью?

Я тихо смеюсь. Не могу удержаться.

— Я тоже удивлён.

— Что это за смешок?

— Просто... Далеко не каждая это может. Физиологически.

Она прищуривается и наклоняется к моему лицу, и её волосы падают по сторонам, и мир сужается до её зелёных глаз и её дыхания на моих губах, горячего и чуть учащённого.

— Что ты хочешь этим сказать, Вознесенский?

Я подаюсь вперед, чтобы поцеловать ее, но она упрямо отстраняется, ожидая ответа.

— Что ты идеально мне подходишь, Фаттахова.

Пауза. Короткая.

— Я тебя люблю.

Краска заливает её лицо — от шеи вверх, густая и горячая, и зелёные глаза становятся яркими и мокрыми, и она открывает рот, чтобы что-то сказать, и закрывает, и кусает нижнюю губу, и мне хочется поцеловать ее, и я целую.

Сажусь и притягиваю её к себе, и усаживаю верхом, и её бёдра обхватывают мои, горячие и гладкие, и я обнимаю её обеими руками, крепко и целиком, и она утыкается лбом мне в шею, и несколько секунд мы сидим так, и её сердце бьётся мне в грудь быстро и неровно, и я считаю удары и не могу сосчитать, потому что они сбиваются, и мне нравится, что сбиваются, мне нравится, что три слова, которые я произнёс, сделали с ней это.

Потом она чуть приподнимается, и я чувствую, как она мокрая, горячая и скользкая на мне, и я направляю себя в неё медленно, и она опускается и выдыхает мне в ключицу, и от этого выдоха на моей коже мурашки, и я закрываю глаза и стискиваю зубы, потому что ощущение каждый раз, каждый раз бьёт заново, и я не могу привыкнуть к тому, как она сжимается вокруг меня, горячая и тугая и мокрая, и к тому, как мой мозг выключается от этого, полностью, со всеми алгоритмами и расчётами и контролем.