— Как это ощущается?

— Что?

— Когда твой член у кого-то во рту.

Я закатываю глаза.

— Боже, Марина...

— Так как?

— Приятно, но...

— Что за «но»?

— Я уже говорил. Это была механика.

— Но приятно-то было.

Я прикрываю глаза. Формулирую, и это непросто, потому что её пальцы лениво водят по моей груди, обводя контуры мышц, и каждое движение отвлекает, и от её прикосновений по телу идёт мягкое разлитое тепло, от которого хочется говорить.

— Тело реагирует на стимулы автономно. Разница между собственной рукой и чужим телом огромная, и организм её прекрасно понимает. Самого себя ты не можешь удивить. — Голос опускается ниже, и я слышу себя со стороны и мне не нравится, как это звучит, но остановиться не могу, потому что она смотрит на меня с выражением учёного, и её палец замирает у моего соска, и я теряю нить и нахожу снова. — Моя ладонь — это предсказуемость от первой до последней секунды. Чужой рот — это другие параметры. Это влажное тепло и мягкость, которую ты сам себе никогда не создашь, и чужой ритм, который мозг не может просчитать. Чисто кинетически, это... очень приятно.

У неё зажигаются глаза. Буквально. Зелень светлеет, зрачки расширяются, и выражение на лице переключается с любопытства на охоту, и я вижу, как она принимает решение, и мне одновременно хочется остановить её и не хочется, и «не хочется» побеждает с таким отрывом, что «хочется» даже не выходит на ринг.

— Очень приятно, но ты меня отговариваешь?

— Я тебя не отговариваю. Но будем честны: лизать клитор и сосать восемнадцатисантиметровый член — не одно и то же.

Тишина. Две секунды. Три. Её палец, замерший на моей груди, медленно возобновляет движение. На ее лице появляется удивленная улыбка.

— Ты мерил свой член?

— Я прикинул на глаз.

Она кусает меня за плечо, сильнее, чем в прошлый раз, и на коже остаётся белый полукруг, который медленно наливается розовым, и я чувствую, как мои зрачки расширяются от этой короткой вспышки боли, и понимаю, что она уже выучила эту реакцию.

— Очень самоуверенно, Вознесенский. Погоди, у тебя была рулетка на кухне.

Встаёт. Уходит голая, и свет из окна ложится на её спину, на длинные ноги, на тёмные волосы, падающие ниже лопаток, и она я слышу как она открывает ящик, роется, звякает чем-то, и лежу и смотрю на дверной проем, ожидая ее возвращения, и мой мозг обрабатывает три мысли одновременно. Первая: она хозяйничает в моём доме голая и босая, и это правильно, и это моё, и от собственнического чувства, которое я не позволял себе никогда, у меня сжимается горло. Вторая: у неё красивая спина, с правильной мускулатурой, с ямками над ягодицами и с родинкой, которую я целовал вчера утром и позавчера вечером и которую собираюсь целовать ежедневно. Третья: от одного образа, который я позволяю себе на долю секунды, — её рот, её глаза снизу вверх, её волосы на моих бёдрах, — кровь уходит вниз мгновенно и целиком, с такой скоростью, что у меня темнеет в глазах.