— Постарайся без зубов. Если ты откусишь мне член, новый не вырастет.
— Я серьёзно.
— Я тоже. Зубы — больно и травмоопасно.
— Зафиксировали. Что ещё?
Я открываю глаза. Она смотрит на меня внимательно и сосредоточенно, и в её глазах ученическая жадность, замешанная на голоде, и от этого сочетания у меня перехватывает дыхание.
— Головка — самое чувствительное место. — Мне трудно говорить ровно, потому что её рука не прекращает двигаться, и каждое слово требует дыхания, которого не хватает. — И если ты продолжишь то, что делаешь, эксперимент придется отложить.
Она усмехается лукаво и хищно, и наклоняется, и её волосы ложатся мне на бёдра тяжёлой тёмной волной, и я чувствую их на коже, мягкие и щекочущие, и её дыхание касается головки, горячее и влажное, и от одного этого выдоха, всё моё тело натягивается, и мышцы бёдер каменеют, и я перестаю дышать и смотрю в потолок, потому что иначе кончу от одного зрелища.
Первое прикосновение — язык. Кончиком, мягко, по краю головки, медленно, по кругу, и от первого же касания мышцы моего живота сжимаются рывком, и из горла вырывается звук, короткий и низкий, которого я не планировал и который я не контролирую.
— Так хорошо? — спрашивает она тихо, и вибрация от её голоса проходит по влажной коже, и я сжимаю простыню и выдыхаю сквозь стиснутые зубы.
— Да...
Она обводит головку языком ещё раз, медленнее, давя чуть сильнее, и я вижу, как она запоминает реакцию и корректирует движение, и от ее сосредоточенности во мне столько нежности, что сжимается горло и одновременно пульсирует внизу живота, и два этих ощущения, нежность и возбуждение, сливаются в одно, от которого мне хочется одновременно погладить её по голове и вцепиться в волосы.
Она берёт глубже, медленно и осторожно, и её губы обхватывают, и влажное тепло, о котором я говорил десять минут назад голосом лектора, оказывается чем-то, к чему невозможно подготовиться, когда это Марина Фаттахова. Мой мозг, который обычно считает всё, — перестаёт. Не замедляется, не снижает обороты. Выключается, и на его месте остаётся только ощущение, плотное и горячее и мокрое, и её рот вокруг меня, мягкий и неумелый и настоящий, и от его неумелости мне хорошо так, что перед глазами плывёт, потому что за каждым её движением не техника, а желание.
— А так?
Я опускаю взгляд, и она ловит его, и ее губы с аппетитом обхватывают мой член.
— Черт, Марина. Сама как думаешь?
Она хмыкает, двигается неуверенно, ищет ритм, находит, теряет, находит снова, и пробует глубину, и на одном движении берёт слишком глубоко и давится чуть-чуть, и отстраняется, и облизывает губы, и возвращается, и от этого цикла, от её упрямства, от того, что она не останавливается и не сдаётся, у меня дрожат бёдра и белеют костяшки на простыне.