— Не пытайся полностью взять, — говорю, и голос уже не мой, низкий и рваный и сиплый. — Лучше рукой у основания. Вместе со ртом. В одном ритме.
Её рука обхватывает основание, пальцы смыкаются плотно, и рот и ладонь начинают двигаться синхронно, и она находит этот ритм быстро, потому что координация у неё от природы, я знал это с первой тренировки, и ритм выравнивается, и ощущение из острого становится плотным и нарастающим, и оно идёт не от паха, оно поднимается от живота и от рёбер и от горла, и я запрокидываю голову и выдыхаю тяжело, и потолок плывёт.
Она делает что-то языком, обводит головку по кругу, прежде чем опуститься, и я не знаю, придумала ли она это сама или услышала мою реакцию и вернулась к тому, что работает, но от этого движения у меня выгибается спина и вырывается стон, длинный и низкий, и она мычит в ответ довольным сытым звуком, и я чувствую вибрацию от ее голоса всем членом, и мои бёдра дёргаются вверх.
— Быстрее, — выдыхаю, и слово ломается на середине.
Она ускоряется, и рот и рука двигаются быстрее и крепче, и я чувствую, как мой разум теряет контроль, и вместо него внутри грудной клетки расправляется то, что не ждет и не планирует, а берет, и оно смотрит моими глазами на её склонённую голову, и ему хорошо, и мало, и голодно, и руки хотят лечь ей на затылок и направить и сжать и задать ритм самому, и от этого желания, горячего и тяжёлого и властного, у меня сжимается челюсть.
Я не позволяю. Сжимаю простыню до хруста в пальцах. Бёдра двигаются вверх коротко и жёстко, и она не отстраняется, принимает, и стонет мне в член, и у меня темнеет в глазах, и я выдыхаю:
— Прости, — потому что толчок был непроизвольный и резкий, и мне нужно знать, что ей не больно, и я заглядываю ей в лицо.
Она не отвечает. Не останавливается. Поднимает на меня глаза, зелёные, затуманенные, с расширенными зрачками, и в них нет испуга. В них огонь и любопытство, и она знает, что со мной происходит, и ей это нравится.
Она видит мои руки. Видит сжатые кулаки и побелевшие костяшки и простыню, скрученную между пальцами. Видит, что руки хотят быть не там, где они есть.
Не отрываясь от меня, не убирая рот, она берёт моё запястье, потом второе, и кладёт мои ладони себе на затылок, медленно и осознанно. Прижимает мои пальцы к своим волосам, разрешая.
И закрывает глаза.
Мои пальцы зарываются в её волосы, густые и тяжёлые и тёплые, и сжимаются, и она стонет.
Направляю ритм — чуть быстрее, чуть глубже, — и она принимает и двигается в такт, и её рука у основания сжимается крепче, и я чувствую, как она подстраивается под моё направление, слушается моих рук, как слушала мои команды в зале, только сейчас это другое подчинение, мокрое и горячее и добровольное, и от него у меня трясутся руки.