Триста сорок один.
Я, Рина Фаттахова, которая вздрагивает от мужского кашля за стеной, которая спит одетой, которая училась бить мужчин в горло, чтобы ни один не подошёл ближе вытянутой руки, стою в пустом зале и думаю, как бы забраться этому конкретному мужчине под кожу. И страх где-то есть, гудит за окном далёкой сиреной, но он не мешает. Он только делает жарче.
Триста семьдесят.
Дверь открывается.
Марат входит первым, привычный силуэт, белая макушка, и я успеваю отметить его боковым зрением раньше, чем понимаю, что он не один. За ним вваливаются двое, и зал меняет температуру: внутрь врывается улица, бензин, чей-то смех, движение. Кожаные куртки, протёртые на локтях. В руках шлемы.
Скакалка замедляется и виснет.
Шлемы. Мотоциклетные. Я, может, и не эксперт, но знаю, как отличить мотоциклетную экипировку от модной косухи, видела достаточно, и это не мода, это рабочая одежда людей, которые правда ездят.
А ещё я знаю, как выглядел белый мотоцикл на грунтовке у дачи. След протектора, не размытый ночным дождём.
Я наматываю скакалку на кулак и смотрю.
Первый выше меня, с густыми тёмно-русыми волосами, которые лезут в глаза и завиваются на концах. Лицо человека, который в курсе, что красив, и пользуется этим без зазрения совести: глубокая ямочка слева, септум, татуировки на шее и кистях, которые ничем не спрячешь. Улыбка у него такая, будто это положение его лица по умолчанию, а взгляд прищуренный, считывающий.
Второй приземистее, плотный, и энергия хлещет из него через край: платиновый блонд с отросшими тёмными корнями, толстое чёрное кольцо в губе, которое он сразу начинает прикусывать, и при этом крутит головой, впитывая зал, мешки, ринг, меня.
Марат возвращается к двери, ясно, что собирается выпроводить гостей, уже берётся за ручку. И в этот момент тот, с ямочкой, замечает меня. Останавливается. Кивает в мою сторону и говорит Марату вполголоса, но акустика тут предательская:
— Это она?
Марат напрягается и кивает, коротко, одним движением подбородка вниз.
Парни переглядываются с синхронностью, которая бывает только у людей, знакомых годами. Блондин расплывается, тот, что с ямочкой, расправляет плечи. И они идут ко мне.
За их спинами Марат закрывает глаза, запрокидывает голову и с выдохом роняет подбородок к груди. Капитуляция.
И вот это, эта его сдача без боя, разжигает во мне азарт сильнее любого слова. Он не хочет, чтобы они со мной говорили, не хочет настолько, что плетётся следом с каменными плечами, потом приваливается к стене и принимается изучать мешки, которые знает наизусть до последнего шва.