Дэн перехватывает этот взгляд в том же зеркале, и его ямочка углубляется до неприличия. Потом Марат переводит глаза на меня, и в серой радужке поднимается не злость, а тёмный, раненый, голодный свет, который он давит всем весом своего гигантского самообладания, давит, давит, а оно лезет в щели, и от того, что причина этому я, внизу живота тянет сильнее.
— Если бы я не знал нашего Маратика, — раздаётся с другого бока, и Санёк настраивает громкость чуть выше необходимой, с точным расчётом на слышимость у стены, — я бы решил, что он ревнует. Но! — Палец взмывает вверх. — Как удачно, что он ответственный, профессиональный парень и никогда такого себе не позволит.
Пауза. В его медовых глазах разгорается то, что бывает за секунду до непоправимого.
— А ещё он эмоциональный импотент. Но! — Палец снова вверх. — Только эмоциональный. Дрын у него ого-го и работает как часы. Я не к тому, что на полшестого... Хотя постой, я запутался, странное сравнение, они же идут, а не стоят... Давай так: работает как сломанные часы! Типа сломанные стоят, но как может работать сломанное... В общем, сравнения не мой конек, просто знай, что в трусах у него полный порядок! И я, кажется, слишком долго рассуждаю о члене своего друга с девушкой, которую вижу в первый раз, но мне только в радость! Я имею в виду... Просто делюсь информацией! — Санёк хмурится, и я честно не понимаю, наигранно это или нет. — Не то чтобы я лично проверял... Знаю исключительно по восторженным отзывам, и не то чтобы я их собирал...
Я прикусываю губу так, что зубы вминаются до боли, и эта боль единственное, что удерживает меня от смеха, потому что засмеяться вслух при незнакомых мужчинах значит впустить их, разрешить, показать мягкое подбрюшье. А я мягкое держу зубами за запертой дверью.
— Так, вы двое. — Голос Марата потерял обёртку, под ней обнажился металл. — Выметайтесь.
Санёк наклоняется ко мне, сокращает дистанцию до того дурацкого уровня, на котором делятся секретами, и шепчет так, что его, наверное, слышно в соседнем зале:
— Я сказал лишнего?
И всё. Смех вырывается раньше, чем я успеваю его поймать, не громкий, не запрокинутая голова, но настоящий, из самого нутра, он расправляет рёбра, и живот вздрагивает, и плечи опускаются на пару сантиметров ниже, чем стоят последние два года. Я прикрываю рот ладонью, поздно. Санёк сияет, будто взял золото на олимпиаде, и я вижу, как Дэн смотрит на Марата и застывает.
Я веду взгляд следом, через зеркало, и звук пропадает.
Он стоит у стены с приоткрытым ртом и не знает, что у него сломалось лицо, что ангельская выверенность сползла с него, как мокрая штукатурка. Глаза за стёклами блестят влажным, растерянным, и на скулах неровный цвет, который не от бега и не от жары. Он смотрит на меня так, словно услышал звук, которого ждал всю жизнь и не верил, что тот существует.