— Привет. — Ямочка здоровается первым, тёплым баритоном, протягивает руку. На тыльной стороне ладони линии татуировки уходят под кожаный рукав. — Дэн. А ты, стало быть, подопечная нашего сладкого мальчика Маратика?
Брови ползут вверх сами.
— Маратика?
Я поворачиваю голову и нахожу Марата у стены. Он рассматривает мешок с интенсивностью учёного, обнаружившего новый биологический вид.
— Маратика, — повторяю я, и улыбка лезет из уголка рта, и я ловлю себя на том, что скулы расслабились, хотя при незнакомых мужчинах моё лицо обычно превращается в крепость с поднятым мостом. — Я Рина.
Жму руку. Ладонь у Дэна сухая, тёплая, крепкая.
— Санёк! — Блондин влетает в рукопожатие, не дождавшись приглашения, и трясёт мою ладонь с энтузиазмом человека, который всё делает на полтораста процентов. — Ого, высокая. Мы почти одного роста. Ну, если я привру пару сантиметров, а я привру, не сомневайся.
Кольцо в его губе цокает о сколотый клык, когда он смеётся, мелкий стеклянный звук, и оба эти существа мне нравятся, не как мужчины, а как явление природы, шумное, плотное, беззлобное, от которого теплеет воздух вокруг.
Дэн чуть наклоняет голову, и ямочка углубляется.
— Так это ты выматываешь нашего бедолагу. — Он смотрит на меня, потом через плечо на Марата, потом снова на меня, и в его глазах разгорается весёлый расчётливый огонёк. — А я-то думал, ты крупнее. Судя по тому, как он о тебе...
— Дэн. — От стены, ровно, с лёгким нажимом на «э».
— ...рассказывает, — заканчивает Дэн, не оборачиваясь, и улыбается ещё шире.
И тут до меня доходит, с той же ясностью, с какой я читаю чужой финт перед ударом: Дэн знает. Что-то такое он в Марате считал, увидел, и теперь хочет проверить свою догадку, и берёт меня как лакмусовую полоску, делая это легко, играючи, как человек, которому нравится сам процесс. Которому нравится играть с огнем.
Тут мы с ним схожи.
Я подыгрываю.
— Рассказывает? — Поворачиваюсь к Дэну корпусом чуть больше, чем нужно, и наклоняю голову, и скакалка покачивается на весу. — И что же он рассказывает?
— О, сугубо профессиональные вещи. — Дэн делает шаг ближе, и голос его падает в полуинтимный регистр, и прищур становится откровенно провокационным, направленным мимо меня, насквозь, в стену. — Углы. Биомеханику. Только с таким, знаешь, — он крутит запястьем в воздухе, выуживая слово, — пристрастием в голосе, которое в биомеханику обычно не входит.
На меня ложится взгляд. Тяжёлый, плотный, я чувствую его лопатками. Не оборачиваюсь, но ловлю в зеркале: Марат больше не изучает мешок. Он смотрит на Дэна, и лицо у него мягкое, вежливое, а глаза за стёклами могли бы резать алмаз.