Три шага. Закончить.
— Марат.
Тихо. Не окрик и не приказ. Просто моё имя её голосом, и этого достаточно, чтобы я остановился, потому что у нее есть такая власть. Она стоит у шкафа с рюкзаком в руках и смотрит на меня и мотает головой, медленно, один раз. Мягко и устало, без слов.
Она права. Если я вернусь и сделаю то, что тянет меня обратно в коридор, некому будет тренировать её и готовить контейнеры и стоять в дверном проёме. И Пегаса некому будет выгуливать и чесать за ухом перед сном. Всё это я понимаю, и холодная арифметика подтверждает каждый пункт, и мне плевать на арифметику, мне чудовищно плевать, потому что эта кровать с двумя углублениями стоит дороже любого расчёта, но она качает головой, и я останавливаюсь.
Стою. Кулаки в карманах куртки, ногти в ладонях. Медленно, через сопротивление, от которого трясутся плечи, отворачиваюсь от коридора и возвращаюсь в проём.
— Свои тоже собирай, Марина.
Она смотрит на меня секунду, будто не понимает, и я вижу, как смысл доходит, и по её лицу проходит быстрое и сложное, и рот приоткрывается и закрывается, и она отворачивается к шкафу, и я жду вопрос — «надолго?», «ты уверен?» — но вопроса нет. Вместо вопроса — движение.
Она собирается быстро и привычно, движениями человека, который репетировал это много раз. Рюкзак старый, с оторванной лямкой, перехваченной узлом, и она складывает в него вещи — своё и сестры в один отсек, не разделяя, не сортируя, просто плотно и экономно. Документы из тонкой потёртой папки на дне шкафа, блистер с таблетками, зарядка и телефон. Сестра стоит рядом и молча подаёт ей то, что не влезает в руки, и они двигаются слаженно, без единого слова, с отрепетированной точностью двух людей, которые проделывали это не раз — собирали рюкзак, садились на кровать, ждали, потом разбирали обратно, потому что бежать было некуда, и потом собирали снова.
От этой слаженности у меня темнеет по краям зрения.
— Сейчас.
Я прохожу в коридор с единственной целью: взять две пары стоптанной обуви, чтобы им не пришлось обуваться в окружении этих ублюдков. Возвращаюсь.
Марина кивает, присаживается, натягивает свои стоптанные кроссовки, завязывает сестре кеды двойным узлом, и девочка стоит неподвижно с медведем, и смотрит на меня поверх его плюшевой головы огромными глазами, в которых нет ни слёз, ни страха, а есть нечто настолько сосредоточенное и настолько взрослое для двенадцатилетнего лица, что я отвожу взгляд.
Марина выпрямляется. Оглядывает комнату — медленно, по кругу, как человек, который запоминает место, из которого уходит, не для ностальгии, а для учёта. Берет шлем с подоконника.