Вода ждёт.
Она замечает не сразу.
Я сижу у ринга с блокнотом и вижу через окно тренерской, как она открывает контейнер. Берёт ложку, на автомате зачерпывает гречку с курицей, подносит ко рту, жуёт. Ещё раз. Ещё.
На третьей ложке она замирает.
Ковыряет гречку, будто ищет. Переворачивает кусок курицы. Заглядывает под огурцы.
И я вижу, как по её скулам поднимается румянец. Медленно, от шеи вверх, неровными пятнами, и она опускает голову к контейнеру, прячет лицо за косичками, и сидит так несколько секунд, не двигаясь, и ложка в её руке замерла на полпути.
Потом она ест дальше, быстрее, чем обычно, не поднимая головы.
Когда она возвращается в зал, её лицо собрано, скулы жёсткие, подбородок вперёд, боевой режим. Но уши розовые. Она проходит мимо меня к мешку, и я не поднимаю глаз от блокнота, записываю цифры, которые не имеют отношения ни к чему, потому что смотреть на неё сейчас означает выдать себя, а выдать себя означает отдать ей оружие, которое она и без того уже держит двумя руками.
Она останавливается.
— Вознесенский.
Я поднимаю голову. Ровное лицо, мягкие глаза, предохранитель.
— Спасибо, — говорит она и смотрит мне в переносицу.
И уходит к мешку, и я слышу, как первый удар входит в кожу, и цепь над мешком взвизгивает, и я опускаю ручку в блокнот, и строчка, которую я пишу, уходит вправо, потому что рука слегка дрожит.
Я зачёркиваю строку и пишу заново, ровнее.
В среду она просит меня остаться.
Она ложится на кушетку в тренерской в десять ноль пять, натягивает плед до подбородка. Я встаю и иду к двери.
— Эй.
Оборачиваюсь.
Она лежит на боку, лицом ко мне, косички рассыпаны по подушке чёрными змеями.
— Куда ты?
— В зал. У тебя полтора часа.
— Останься.
Пауза длиной в три удара сердца.
— Зачем?
— Засыпаю быстрее. Когда ты... Когда слышу как ты шуршишь блокнотиком своим. — Она говорит это в подушку, не глядя на меня, и голос глухой, и я не уверен, что расслышал правильно. — Мне от этого спокойно.
Я сажусь на стул у стола. Открываю блокнот. Ручка ложится в пальцы привычным весом.
Она закрывает глаза.
Я пишу. Вернее, делаю вид: вывожу на странице схему её защиты в третьем раунде последнего спарринга, линии, стрелки, углы, и это работа, и руки заняты, и мозг должен быть занят, но мозг слушает не ручку, а её дыхание. Частое сначала, неровное, с паузами, будто она проверяет, здесь ли я, каждые несколько секунд задерживая воздух и ловя звук моей ручки. Потом реже. Глубже. Ровнее.
Через семь минут она спит.
Я поднимаю голову и смотрю на неё.
В тусклом свете её лицо другое. Челюсть расслаблена, губы приоткрыты, и морщинка между бровей, которая в бодрствовании не уходит никогда, разглаживается.