Зеркало, эта нейтральная полоса, где оба знают, что другой смотрит, но ни один не признаёт этого вслух.
Я перелистываю страницу. Чистая. Ручка касается бумаги и оставляет точку, потому что я забыл, что собирался написать.
На четвёртом подходе она ложится на скамью, берёт гантели, начинает жим, и я наконец позволяю себе повернуться, потому что обязан контролировать траекторию, локти, лопатки, прижатые к скамье, это моя работа, и работа санкционирует взгляд.
Я смотрю и вижу: напряжённые предплечья, вздувшиеся вены от запястья к локтевой ямке, и косые мышцы живота, проступающие под мокрой тканью при каждом подъёме, и линию, где футболка задралась, обнажив полоску кожи над поясом спортивок, и на этой полоске, чуть правее пупка, родинку. Маленькую, тёмную. Я не должен смотреть на нее сейчас.
Я записываю: «4-й подход. Лопатки стабильны. Локти в норме. Траектория чистая».
Она ставит гантели на пол, садится, дышит открытым ртом, и поворачивается ко мне всем корпусом, и в её глазах то выражение, которое я за неделю научился распознавать мгновенно: вызов, игра, проверка, сколько выдержит Вознесенский до короткого замыкания. Зеленая пытка, как трава в летнем свету, и в зрачках блеск, который не имеет отношения к железу.
— Нравится, что видишь? — спрашивает она, и голос низкий от нагрузки.
— Техника чистая, — отвечаю я в блокнот.
Она фыркает. Этот звук.
Я ухожу к стойке, якобы перевесить гантели для следующего упражнения, и стою спиной к ней, и перебираю железо, и руки мокрые, и воздух в зале на пятнадцать градусов горячее, чем показывает термостат.
В пятницу она засыпает за четыре минуты. Я сижу на стуле, пишу, ручка шуршит. Она поворачивается на бок, и плед сползает с плеча, и я вижу, как поднимается и опускается её бок в медленном ритме глубокого сна.
Двадцать третья минута. Она бормочет.
Сначала неразборчиво, горловые звуки без гласных, как будто мозг пытается произнести слово, а тело не отпускает. Потом яснее: «Нет». И ещё раз, тише: «Не надо».
Я замираю с ручкой в воздухе.
Её пальцы на краю раскладушки сжимаются в кулак, костяшки белеют, и дыхание рвётся, из ровного в рваное, частое. Кошмар. Её тело скручивается, колени подтягиваются к животу, и звук, который она издаёт, не слово, глухой стон, зажатый в горле, проглоченный, привычно проглоченный, как будто даже во сне она не позволяет себе кричать, потому что кричать опасно, кричать значит разбудить, кричать значит сделать хуже.
Я встаю.
Стул скрипит по полу. Её глаза распахиваются, мокрые, бессмысленные, зрачки на весь глаз, зелёного не видно. Она не здесь. Она ещё там, в том месте, куда я не имею доступа, и кулаки поднимаются к лицу, и весь корпус напрягается, готовый к удару.