Все эти недели он тратил ресурсы на меня.
— Я буду смотреть. Каждую секунду. Если с тобой что-нибудь случится, я залезу через канаты и разнесу всё к чёртовой матери.
Уголок его рта дёргается.
— Не придумывай.
— Я серьезно.
— Я в курсе.
Палыч заходит через десять минут с бинтами и пластырем, мотает Марату тейп быстро и грубовато, хлопает по плечу, говорит «готов, брат» и выходит.
Марат сидит на лавке в бойцовских шортах. Рельеф проступает резче обычного, каждая мышца видна как на анатомическом атласе. Хотя он набрал обратно килограммы воды и углеводов за вчерашний день, обезвоживание ещё не ушло полностью — кожа натянута, вены выступают, и он выглядит как чертёж самого себя, очищенный от всего лишнего.
Он поднимает на меня глаза.
— Мне нужна помощь.
Перетянутым рукам тяжело снять пирсинг, а правила запрещают металл на теле.
— Сядь повыше, сюда.
Он пересаживается на стол. Встаю между его колен, его бёдра по сторонам от моих ног горячие через ткань шорт.
Касаюсь пальцами первой штанги. Металл тёплый от его тела. Шарик сидит туго. Пробую провернуть, пальцы соскальзывают, задеваю сосок. Марат втягивает воздух сквозь зубы с резким свистом, и этот звук проходит по мне от затылка до поясницы.
— Терпи, Вознесенский. Ты сам это нацепил.
— Я терплю, Фаттахова. Но если ты не поторопишься, я не выйду на бой.
Перехватываю шарик крепче, прокручиваю. Он поддаётся, вытягиваю штангу медленно. Марат выдыхает и сжимает челюсть до белых желваков.
Второй. Моё лицо близко к его груди, жар поднимается к щекам, и от запаха его кожи мутнеет рассудок, и штанга скользит в мокрых пальцах. Он перехватывает меня за талию забинтованными руками, не притягивая и не отталкивая, просто фиксируя себя. Марля на его ладонях шершавая, и от давления его рук мне делается жарко и трудно дышать.
Второй шарик поддаётся. Вытягиваю штангу. Он выдыхает глубоко и хрипло, и его руки на моей талии разжимаются.
Убираю их в карман.
Штанги лежат в моей ладони, тёплые от его тела, маленькие и невесомые, и я сжимаю их в кулак и стою между его коленей и не двигаюсь, потому что во мне сейчас поднимается то, что не имеет отношения к пирсингу и к правилам и к бою через два часа. Мне хочется поцеловать его, запустить пальцы в мокрые белые волосы и тянуть, пока он не издаст тот звук, низкий и хриплый, от которого у меня отключаются ноги. Мне хочется прижаться губами к тому месту на его груди, где секунду назад был металл, и почувствовать, как он дёрнется, и услышать, как собьётся его дыхание. Мне хочется забрать его лицо в ладони и держать, и смотреть в глаза, и сказать ему всё, вывалить все мысли, которые толпятся в моей голове, но я не умею говорить словами, мой рот умеет только кусаться и огрызаться, и теперь еще немного целовать.