Я открываю Канемана. Нахожу место, где остановился. Читаю абзац. «Системе 2 приписывается способность к осознанному контролю поведения... Однако ресурсы Системы 2 ограничены, и при их истощении...»

Между строк — зелень.

Не яростная. Другая. То, что было потом — у канатов, когда она стояла с опущенными руками и смотрела на меня без мути, без яда, и на полторы секунды её лицо стало тем, чем могло бы быть всегда, если бы жизнь не вколотила в каждую мышцу рефлекс захлопываться. Прозрачная зелень. Трава после ливня.

Я читаю абзац в третий раз. В четвёртый.

Закрываю книгу.

— Я поеду, — говорю негромко.

Встаю, убираю Канемана в рюкзак. Мой мотоцикл у дальней стены — белый, чистый, вымытый вчера вечером, потому что это тоже помогает направить мысли куда нужно.

— Домой? — спрашивает Аня.

— Покатаюсь.

Дэн салютует с дивана — лениво, двумя пальцами:

— Не убейся.

Выкатываю мотоцикл за ворота. Ночной воздух — холодный, мокрый, пахнет асфальтом после дождя и чем-то железным, городским. Перчатки. Визор. Ключ. Двигатель просыпается, и вибрация проходит через раму в бёдра, в позвоночник, в основание черепа, и от неё что-то внутри расслабляется, как будто ослабили хомут на трубе, и давление упало, и можно дышать.

Выезжаю на пустую дорогу.

Город ночью — другое пространство. Днём он перегружен: лица, голоса, движения, и каждое нужно обработать, и каждое стоит ресурса, и к вечеру ресурс на нуле, и контроль отключается. Не сразу, постепенно. Ночью город молчит, но это другая тишина — не та, пустая, жрущая, которая бывает в квартире, когда выключен свет и мозг остаётся один. Это тишина, заполненная скоростью. Заполненная ветром и гулом двигателя и пунктирной разметкой, которая летит под колёсами белыми штрихами, как морзянка, как пульс дороги.

Восемьдесят. Сто. Сто двадцать.

На ста двадцати мысли начинают отставать. Не все — сначала уходят мелкие, бытовые: распорядок, список продуктов, непрочитанные страницы Канемана. Потом покрупнее: Дэн и его «красивая?», Лёхино «испугался», Анин молчаливый кивок. Они отлетают назад, за корму, как брызги из-под колеса, и остаётся только дорога.

Сто сорок.

Мотоцикл входит в поворот, я ложусь вместе с ним — колено в сантиметрах от асфальта, визор заливает жёлтым от фонарей, мир заваливается набок, и в этом крене есть баланс, точный и хрупкий, как на острие ножа. Центробежная тянет наружу, моя масса удерживает внутри. Секунда невесомости — ни туда, ни сюда — и потом выход, выпрямление, и прямой участок, и газ, и горизонт, стянутый в точку.

Сто шестьдесят.

Фонари сливаются в сплошные линии. Звук — в одну ноту, низкую, ровную, заполняющую череп целиком, как вода заполняет стакан, — до краёв, без воздуха. На этой скорости мне не нужно притворяться, носить фасад, выбирать слова, анализировать чужие микродвижения, строить алгоритмы для эмоций, которые все вокруг считывают за мгновение, а я разбираю по частям, как часовой механизм, и всё равно не слышу тиканья. На этой скорости чёрная вода не поднимается — ей некуда, всё пространство занято скоростью, ветром, физикой. Я — масса, умноженная на ускорение. Формула. Ничего больше.