— Не так, — говорит он тихо.
— Что не так?
— Слишком туго на запястье. Слабо на костяшках. Будет смещаться при первом же ударе.
— У меня всю жизнь так и держится.
— Поэтому у тебя суставы на левой руке слегка отёкшие.
Я опускаю взгляд на левую кисть. Он прав. Я заметила это утром, когда умывалась — лёгкая припухлость над лучезапястным суставом. Я списала на усталость. На что угодно, кроме того, что неправильно мотаю бинты последние два года.
— Покажи правильно, — слова выходят сквозь зубы, и я с удивлением слышу, что это почти просьба.
Он молча берёт моток.
И вот к этому я не готова.
Его пальцы. Я уже видела его руки в субботу, когда мотала ему сама, но видеть и чувствовать — две очень разные вещи. Он берёт мою кисть в свою ладонь, и моя рука в его кажется кукольной — он удерживает её, не сжимая, без давления, просто на ладони, как на подставке. Тыльная сторона его пальцев — горячая. Ровно горячая, не пылающая, а такая, какой бывает кружка с чаем, оставленная на пять минут.
Он начинает. Медленно. Витки ложатся ровно, плотно, но без удавки, и я чувствую, как ткань натягивается на коже именно с той силой, которая нужна. Его большой палец придерживает край бинта на моём запястье, и подушечка этого пальца лежит точно в том месте, где у меня под кожей бьётся пульс, и я чувствую как этот пульс отдаёт ему в палец. Тук-тук-тук. Чуть быстрее, чем хотелось бы.
Намного быстрее.
— Восьмёрка через большой палец идёт сверху, — говорит он, и в его голосе абсолютно ничего, ноль, плоско, как у диктора на радио. — Ты тянешь снизу.
— Какая разница.
— При прямом ударе бинт смещается в направлении натяжения. Если тянешь снизу — сползает с костяшек. Если сверху — фиксируется.
Он показывает. Витком, ещё одним. Его пальцы двигаются быстро, экономно, и я смотрю на них, потому что это важно, и потому что очень хочется посмотреть выше, но смотреть на его лицо сейчас — неудобно, его лицо слишком близко, в полуметре от моего, я чувствую его запах: ничего особенного, чистая хлопковая футболка, мыло, и что-то еще. Что-то автомобильное, масло, бензин, металл. Непонятно.
— Сожми кулак, — говорит он.
Я сжимаю. Бинт плотно ложится на костяшки, не съезжает, держится так, как будто стал второй кожей.
— Чувствуешь разницу?
— Чувствую.
— Хорошо.
Он отпускает мою руку. Берёт правую. Повторяет всё с другой стороны, и я закрываю глаза, потому что больше не могу следить за его пальцами, за серьёзностью его лица, за тем, как он сосредоточен на моём запястье, как будто это самое важное запястье в его жизни. У меня в висках стучит, и я говорю себе: это от утренней разминки, это от скакалки, это от того, что я не позавтракала. Это не от него. Это не от него.