Полсекунды. Может быть, секунда.
Он убирает руку не сразу, а с задержкой на четверть вдоха — будто проверяет, точно ли я стою, точно ли можно отпустить, — и в этой задержке я слышу, как он тоже делает один лишний вдох. Короткий. И мы оба делаем вид, что ничего не было.
— Шаг назад, — говорит он. Тихо.
Голос ровный. Серые глаза за линзами — снова пустые. Если бы я не чувствовала ещё его предплечье у себя на ключице призраком, я бы поверила, что мне это всё показалось.
Я отступаю.
— Что это было, — спрашиваю я хрипло. И сама не знаю, про что я спрашиваю. Про сдвиг лапы. Про руку. Про его вдох.
— Я хотел увидеть, что ты делаешь, когда промахиваешься.
Он отвечает только на первое. На остальное он отвечать не будет, и я это знаю, и он знает, что я знаю.
— И что я делаю?
— Идёшь вперёд. По инерции. Не успеваешь восстановить баланс. Это плохо. Если ты не попадёшь в большом бою, противник поймает тебя в момент проваливания. Это будет конец.
— Поняла.
— Не уверен.
— Что значит «не уверен»?
— Что ты услышала слова. Я не уверен, что ты услышала смысл.
Я задираю подбородок. Он стоит надо мной, на голову выше, и в моих лапах перчатки сжимаются.
— Объясни-ка.
Он молчит секунду. Две. Я чувствую, как Костян у дальней стены перестал поднимать гантели и пялится на нас. Я чувствую, как гимнастки у шведской стенки тоже остановились. Зал стал тише, и в этой тишине Марат произносит — ровно, низко, без капли давления:
— Смысл в том, что когда ты промахиваешься, твоё тело продолжает идти туда, куда ты целилась. Не туда, где безопасно. Не туда, где ты восстановишь равновесие. Туда, где ты решила достать противника. Это значит, что ты выходишь на каждый удар как на последний. И если он не попадёт, у тебя нет плана «Б», потому что плана «Б» в твоей голове не существует.
Я молчу.
— Это не техническая проблема, Марина, — говорит он, и моё имя в его рту звучит... Аккуратно. — Это про то, как ты дерёшься. Про то, что ты всегда идёшь до конца, даже если конца не будет. Это можно использовать. И это можно убить. Я хочу научить тебя так, чтобы и то, и другое было твоим выбором, а не рефлексом.
Я смотрю в его лицо снизу вверх.
И что-то во мне делает то, чего я не ожидала.
Что-то во мне опускается.
Не сдаётся — я не сдаюсь, я никогда не сдаюсь, это не в моих генах. Но что-то внутри, какая-то крошечная плотина, которая всё утро держала во мне воду, дала трещину, и оттуда сочится не страх и не злость, а что-то третье, чему я не знаю названия. Это похоже на облегчение. Как если бы я двадцать лет несла рюкзак, набитый камнями, несла, потому что несла всегда, а сейчас кто-то подошёл и просто сказал: «У тебя в рюкзаке камни». И от этого ничего не изменилось — камни всё ещё в рюкзаке, мне их нести — но впервые в жизни я не одна знаю, что они там есть.