Ее мать хотела все изменить. Она создала «Землекопов», чтобы сестры не убивали друг друга, чтобы не умер ни один брат. Она хотела спасать души. Разорвать этот круг боли.
«Понимаю, – смутно пронеслось в голове у Кидан. – Теперь я понимаю».
Нож вонзился резко и беззвучно – и как всегда, брызнула кровь. Он нарочно промахнулся мимо груди и попал в ладонь – кожу разорвала обжигающая боль.
Джун отпрянула, ее глаза превратились в огромные озера.
– Все в порядке. – Кидан стиснула зубы. – Джун…
Ее сестра выбежала из комнаты, врезаясь в мебель, ее юбки хлестали по лодыжкам. Кидан выругалась, встала и последовала за ней. Когда она добралась до гостиной, сестра уже исчезла.
Кидан закрыла глаза, сжав горящую ладонь в кулак. И, пошатываясь, побрела по коридору к чулану для метел. Она не осознавала собственных действий, пока не опустилась на колени и не отодвинула ведро, чтобы открыть символ – тонкий круг, нарисованный ее кровью. Нащупала пальцами тряпку и моющее средство и принялась тереть. Круг размазался, а со следующим взмахом исчез. Она вытерла шею. Точку желаний и радости.
Чистый, нефильтрованный свет омыл ее, согревая кожу. Наконец, прогнал онемение. У Кидан на глазах выступили слезы, она тяжело дышала.
Спотыкаясь, она выбралась из чулана, нашла потертый ковер в коридоре, откинула его и увидела кровавый квадрат. Стерла и его. Свет замерцал, и ковер превратился в воду – леденящий до костей, живительный страх.
Кидан поплелась в обсерваторию и со слезами отодвинула угловую вазу. Колени ударились о мрамор, и она с глубоким вздохом стерла пятиугольник, отдаваясь боли.
Но она была не одна.
Ее ждал столб черного дыма, а в нем – скорбь Сузеньоса. Она еще долго витала по дому после его ухода. Боевые барабаны гремели все громче, возвещая о присутствии чего-то, сокрушающего душу. Дом эхом отражал истину. Его разбитое сердце.
Боль Сузеньоса разлилась повсюду – бесконечным гнетущим звуком, скорбным напевом. Кидан свернулась калачиком, по ее щеке скатилась одинокая слеза.
Тридцать лет. Он знал Этете тридцать лет. Это она всегда спасала его из обсерватории, и Кидан зарыдала из-за нее. Единственной, кто заботилась о Кидан. Она не сдерживалась, не скрывала ни единого звука. Кидан кричала от горя – оно пульсировало в каждом сантиметре дома, вырастая до точки невозврата. Все лампочки погасли, шторы закрылись одна за другой, а стеклянный купол задрожал, словно вот-вот лопнет.
Наверное, это и был обскулион – когда переживаешь каждую эмоцию и позволяешь им затапливать тело. Противоположность запиранию дома, как написано в дневнике ее матери. На мгновение появился призрак Махлет – более отчетливый, чем когда-либо, мягкий. Казалось, она помогла Кидан подняться на ноги, преодолеть коридор и выйти наружу.