Я придвигаю к нему журнал.
— Тогда почему Ливи забыла именно эту историю?
Тарен закрывает протокол.
— После отравления у неё уже были провалы. Хольт предупреждал.
Я разворачиваю к нему лист с записями лекаря.
— Она помнила ночь, ожог, Мирру и твой приход. Исчезло утро, которое она провела со мной. После второй встречи исчезла история, известная только ей и мне.
Тарен берёт лист, но не читает. Он смотрит на белую птицу.
— Я не говорю, что совпадения не вызывают вопросов.
Я забираю у него непрочитанный лист.
— Ты говоришь именно это, только осторожнее.
Он поднимает голову.
— Я говорю, что для обвинения в краже памяти нужны доказательства.
Я упираюсь ладонями в холодный край стола.
— А морозный след после прикосновения? Метка, которая вспыхнула у неё на ладони? Настойка, тянущаяся к памятной пластине?
Тарен кладёт ладонь на стол.
— Это три разных явления, которые ты уже связала в одну схему.
Я указываю на записи Хольта.
— Потому что все три касаются памяти девочек.
Тарен отодвигает протокол.
— Или потому что тебе нужна версия, при которой Лианна опасна, а ты оказываешься единственным человеком, способным спасти детей.
Удар выходит точным. Прежняя Селеста действительно могла бы использовать страх девочек, чтобы удержаться в браке.
Я распрямляюсь.
— Тогда назначь другого человека. Закрой меня в комнатах. Но прекрати её встречи с девочками, пока не выяснишь, что происходит.
Тарен захлопывает книгу.
— Совет не согласится без основания. Лианна имеет Право Матери.
Я толкаю книгу обратно к нему.
— Совет уже готов засчитывать испуганный вопрос ребёнка как признание. Меня не волнует, на что он согласится.
Тарен подходит к столу.
— А меня обязано волновать. Если я нарушу древнее право без доказательств, Совет заберёт расследование и сам назначит встречи. Тогда мы потеряем даже тех свидетелей, которых выбрали сейчас.
Я разворачиваю птицу. На белом крыле остаётся морозный узор.
— Значит, будем смотреть, как Ливи забывает день за днём, пока у нас не накопится достаточно аккуратных записей?
Тарен резко отодвигает кресло.
— Не передёргивай мои слова.
— Ты снова выбираешь самую удобную версию, Тарен. — Я произношу его имя впервые без титула и замечаю, как он напрягается. — В первый раз тебе было проще поверить лекарям и не замечать, почему дочери боятся дома. Потом оказалось проще поверить флакону в моих комнатах. Теперь тебе удобнее считать всё последствиями яда, потому что иначе придётся признать: женщина с лицом Лианны пришла сюда ради детей и уже что-то у них забирает.
В камине с треском лопается полено. Тарен опирается на спинку кресла, словно удерживает себя от резкого движения.